тью посматривали на его опытность и знание людей; его тонкая
ироническая манера возражать имела на нас большое влияние. Мы на него
смотрели как на делового революционера, как на государственного человека in
spe 2.
Я не застал В. дома. Он с вечера уехал в город для свиданья с князем,
его камердинер сказал, что он непременно будет часа через полтора домой. Я
остался ждать.
Дача, занимаемая В., была превосходна. Кабинет, в котором я дожидался,
был обширен, высок и au rez-(180)de-chaussee 3, огромная дверь вела на
террасу и в сад. День был жаркий, из сада пахло деревьями и цветами, дети
играли перед домом, звонко смеясь. Богатство, довольство, простор, солнце и
тень, цветы и зелень... а в тюрьме-то узко, душно, темно. Не знаю, долго ли
я сидел, погруженный в горькие мысли, как вдруг камердинер с каким-то
странным одушевлением позвал меня с террасы.
- Что такое? - спросил я.
- Да пожалуйте сюда, взгляните.
Я вышел, не желая его обидеть, на террасу - и обомлел. Целый полукруг
домов пылал, точно будто все они загорелись в одно время. Пожар разрастался
с невероятной скоростью.
Я остался на террасе. Камердинер смотрел с каким-то нервным
удовольствием на пожар, приговаривая: "Славно забирает, вот и этот дом
направо загорится, непременно загорится".
Пожар имеет в себе что-то революционное, он смеется над собственностью,
нивелирует состояния. Камердинер инстинктом понял это.
Через полчаса времени четверть небосклона покрылась дымом, красным
внизу и серо-черным сверху. В этот день выгорело Лафертово. Это было начало
тех зажигательств, которые продолжались месяцев пять; об них мы еще будем
говорить.
Наконец, приехал и В. Он был в ударе, мил, приветлив, рассказал мне о
пожаре, мимо которого ехал, об общем говоре, что это поджог, и полушутя
прибавил:
- Пугачевщина-с, вот посмотрите, и мы с вами не уйдем, посадят нас на
кол...
- Прежде, нежели посадят нас на кол, - отвечал я, - боюсь, чтоб не
посадили на цепь. Знаете ли вы, что сегодня ночью полиция взяла Огарева?
- Полиция, - что вы говорите?
- Я за этим к вам приехал. Надобно что-нибудь сделать, съездите к
князю, узнайте, в чем дело, попросите мне дозволение его увидеть.
Не получая ответа, я взглянул на В., но вместо его, казалось, был его
старший брат, с посоловелым лицом, с опустившимися чертами, - он ахал и
беспокоился. (181)
- Что с вами?
- Ведь вот я вам говорил, всегда говорил, до чего это доведет... да,
да, этого надобно было ждать, прошу покорно, - ни телом, ни душой не
виноват, а и меня, пожалуй, посадят; эдак шутить нельзя, я знаю, что такое
казематы.
- Поедете вы к князю?
- Помилуйте, зачем же это? я вам советую дружески: и не говорите об
Огареве, живите как можно тише, а то худо будет. Вы не знаете, как эти дела
опасны - мой искренний совет: держите себя в стороне; тормошитесь как
хотите, Огареву не поможете, а сами попадетесь. Вот оно самовластье, - какие
права, какая защита; есть, что ли, адвокаты, судьи?
На этот раз я не был расположен слушать его смелые мнения и резкие
суждения. Я взял шляпу и уехал.
Дома я застал все в волнении. Уже отец мой был сердит на меня за взятие
Огарева, уже Сенатор был налицо, рылся в моих книгах, отбирал, по его
мнению, опасные и был недоволен.
На столе я нашел записку от М. Ф. Орлова, он звал меня обедать. Не
ироническая манера возражать имела на нас большое влияние. Мы на него
смотрели как на делового революционера, как на государственного человека in
spe 2.
Я не застал В. дома. Он с вечера уехал в город для свиданья с князем,
его камердинер сказал, что он непременно будет часа через полтора домой. Я
остался ждать.
Дача, занимаемая В., была превосходна. Кабинет, в котором я дожидался,
был обширен, высок и au rez-(180)de-chaussee 3, огромная дверь вела на
террасу и в сад. День был жаркий, из сада пахло деревьями и цветами, дети
играли перед домом, звонко смеясь. Богатство, довольство, простор, солнце и
тень, цветы и зелень... а в тюрьме-то узко, душно, темно. Не знаю, долго ли
я сидел, погруженный в горькие мысли, как вдруг камердинер с каким-то
странным одушевлением позвал меня с террасы.
- Что такое? - спросил я.
- Да пожалуйте сюда, взгляните.
Я вышел, не желая его обидеть, на террасу - и обомлел. Целый полукруг
домов пылал, точно будто все они загорелись в одно время. Пожар разрастался
с невероятной скоростью.
Я остался на террасе. Камердинер смотрел с каким-то нервным
удовольствием на пожар, приговаривая: "Славно забирает, вот и этот дом
направо загорится, непременно загорится".
Пожар имеет в себе что-то революционное, он смеется над собственностью,
нивелирует состояния. Камердинер инстинктом понял это.
Через полчаса времени четверть небосклона покрылась дымом, красным
внизу и серо-черным сверху. В этот день выгорело Лафертово. Это было начало
тех зажигательств, которые продолжались месяцев пять; об них мы еще будем
говорить.
Наконец, приехал и В. Он был в ударе, мил, приветлив, рассказал мне о
пожаре, мимо которого ехал, об общем говоре, что это поджог, и полушутя
прибавил:
- Пугачевщина-с, вот посмотрите, и мы с вами не уйдем, посадят нас на
кол...
- Прежде, нежели посадят нас на кол, - отвечал я, - боюсь, чтоб не
посадили на цепь. Знаете ли вы, что сегодня ночью полиция взяла Огарева?
- Полиция, - что вы говорите?
- Я за этим к вам приехал. Надобно что-нибудь сделать, съездите к
князю, узнайте, в чем дело, попросите мне дозволение его увидеть.
Не получая ответа, я взглянул на В., но вместо его, казалось, был его
старший брат, с посоловелым лицом, с опустившимися чертами, - он ахал и
беспокоился. (181)
- Что с вами?
- Ведь вот я вам говорил, всегда говорил, до чего это доведет... да,
да, этого надобно было ждать, прошу покорно, - ни телом, ни душой не
виноват, а и меня, пожалуй, посадят; эдак шутить нельзя, я знаю, что такое
казематы.
- Поедете вы к князю?
- Помилуйте, зачем же это? я вам советую дружески: и не говорите об
Огареве, живите как можно тише, а то худо будет. Вы не знаете, как эти дела
опасны - мой искренний совет: держите себя в стороне; тормошитесь как
хотите, Огареву не поможете, а сами попадетесь. Вот оно самовластье, - какие
права, какая защита; есть, что ли, адвокаты, судьи?
На этот раз я не был расположен слушать его смелые мнения и резкие
суждения. Я взял шляпу и уехал.
Дома я застал все в волнении. Уже отец мой был сердит на меня за взятие
Огарева, уже Сенатор был налицо, рылся в моих книгах, отбирал, по его
мнению, опасные и был недоволен.
На столе я нашел записку от М. Ф. Орлова, он звал меня обедать. Не