встретил
прямой и неподвижный взгляд, который я на нем остановил, приготовляясь на
первое его слово дать сдачи, и сказал:
- Извините.
Дело содержательницы и полпивщика снова явилось; она требовала присяги
- пришел поп - кажется они оба присягнули, - я конца не видал. Меня увезли к
обер-полицмейстеру, не знаю зачем - никто не говорил со мною ни слова, потом
опять привезли в частный дом, где мне была приготовлена комната под самой
каланчой. Унтер-офицер заметил, что если я хочу поесть, надобно послать
купить что-нибудь, что казенный паек еще не назначен и что он еще дня два не
будет назначен; сверх того, как он состоит из трех или четырех копеек
серебром, то хорошие арестанты предоставляют его в экономию.
Запачканный диван стоял у стены, время было за полдень, я чувствовал
страшную усталость, бросился на диван и уснул мертвым сном. Когда я
проснулся, на душе все улеглось и успокоилось. Я был измучен в последнее
время неизвестностью об Огареве, теперь черед дошел и до меня, опасность не
виднелась издали, а обложилась вокруг, туча была над головой. Это первое
гонение должно было нам служить рукоположением. (191)
ГЛАВА X
Под каланчой. - Лиссабонский квартальный. --Зажигатели.
К тюрьме человек приучается скоро, если он имеет сколько-нибудь
внутреннего содержания. К тишине и совершенной воле в клетке привыкаешь
быстро, - никакой заботы, никакого рассеяния.
Сначала не давали книг; частный пристав уверял, что из дому книг не
дозволяется брать. Я его просил купить. "Разве что-нибудь учебное,
грамматику какую, что ли, пожалуй, можно, а не то, надобно спросить
генерала". Предложение читать от скуки грамматику было неизмеримо смешно,
тем не менее я ухватился за него обеими руками и попросил частного пристава
купить итальянскую грамматику и лексикон. Со мной были две красненькие
ассигнации, я отдал одну ему; он тут же послал поручика за книгами и отдал
ему мое письмо к обер-полицмейстеру, в котором я, основываясь на вычитанной
мною статье, просил объявить мне причину ареста или выпустить меня.
Частный пристав, в присутствии которого я писал письмо, уговаривал не
посылать его. "Напрасно-с, ей-богу, напрасно-с утруждаете генерала; скажут:
беспокойные люди, - вам же вред, а пользы никакой не будет".
Вечером явился квартальный и сказал, что обер-полицмейстер велел мне на
словах объявить, что в свое время я узнаю причину ареста. Далее он вытащил
из кармана засаленную итальянскую грамматику и, улыбаясь, прибавил: "Так
хорошо случилось, что тут и словарь есть, лексикончика не нужно". Об сдаче и
разговора не было. Я хотел было снова писать к обер-полицмейстеру, но роль
миниатюрного Гемпдена в Пречистенской части показалась мне слишком смешной.
Недели через полторы после моего взятия, часу в десятом вечера, пришел
маленького роста черненький и рябенький квартальный с приказом одеться и
отправляться в следственную комиссию.
Пока я одевался, случилось следующее смешно-досадное происшествие. Обед
мне присылали из дома, слуга отдавал внизу дежурному унтер-офицеру, тот
(192) присылал с солдатом ко мне. Виноградное вино позволялось пропускать от
полубутылки до целой в день. Н. Сазонов, пользуясь этим дозволением, прислал
мне бутылку превосходного "Иоганнисберга". Солдат и я, мы ухитрились двумя
гвоздями откупорить бутылку; букет поразил издали. Этим вином я хотел
прямой и неподвижный взгляд, который я на нем остановил, приготовляясь на
первое его слово дать сдачи, и сказал:
- Извините.
Дело содержательницы и полпивщика снова явилось; она требовала присяги
- пришел поп - кажется они оба присягнули, - я конца не видал. Меня увезли к
обер-полицмейстеру, не знаю зачем - никто не говорил со мною ни слова, потом
опять привезли в частный дом, где мне была приготовлена комната под самой
каланчой. Унтер-офицер заметил, что если я хочу поесть, надобно послать
купить что-нибудь, что казенный паек еще не назначен и что он еще дня два не
будет назначен; сверх того, как он состоит из трех или четырех копеек
серебром, то хорошие арестанты предоставляют его в экономию.
Запачканный диван стоял у стены, время было за полдень, я чувствовал
страшную усталость, бросился на диван и уснул мертвым сном. Когда я
проснулся, на душе все улеглось и успокоилось. Я был измучен в последнее
время неизвестностью об Огареве, теперь черед дошел и до меня, опасность не
виднелась издали, а обложилась вокруг, туча была над головой. Это первое
гонение должно было нам служить рукоположением. (191)
ГЛАВА X
Под каланчой. - Лиссабонский квартальный. --Зажигатели.
К тюрьме человек приучается скоро, если он имеет сколько-нибудь
внутреннего содержания. К тишине и совершенной воле в клетке привыкаешь
быстро, - никакой заботы, никакого рассеяния.
Сначала не давали книг; частный пристав уверял, что из дому книг не
дозволяется брать. Я его просил купить. "Разве что-нибудь учебное,
грамматику какую, что ли, пожалуй, можно, а не то, надобно спросить
генерала". Предложение читать от скуки грамматику было неизмеримо смешно,
тем не менее я ухватился за него обеими руками и попросил частного пристава
купить итальянскую грамматику и лексикон. Со мной были две красненькие
ассигнации, я отдал одну ему; он тут же послал поручика за книгами и отдал
ему мое письмо к обер-полицмейстеру, в котором я, основываясь на вычитанной
мною статье, просил объявить мне причину ареста или выпустить меня.
Частный пристав, в присутствии которого я писал письмо, уговаривал не
посылать его. "Напрасно-с, ей-богу, напрасно-с утруждаете генерала; скажут:
беспокойные люди, - вам же вред, а пользы никакой не будет".
Вечером явился квартальный и сказал, что обер-полицмейстер велел мне на
словах объявить, что в свое время я узнаю причину ареста. Далее он вытащил
из кармана засаленную итальянскую грамматику и, улыбаясь, прибавил: "Так
хорошо случилось, что тут и словарь есть, лексикончика не нужно". Об сдаче и
разговора не было. Я хотел было снова писать к обер-полицмейстеру, но роль
миниатюрного Гемпдена в Пречистенской части показалась мне слишком смешной.
Недели через полторы после моего взятия, часу в десятом вечера, пришел
маленького роста черненький и рябенький квартальный с приказом одеться и
отправляться в следственную комиссию.
Пока я одевался, случилось следующее смешно-досадное происшествие. Обед
мне присылали из дома, слуга отдавал внизу дежурному унтер-офицеру, тот
(192) присылал с солдатом ко мне. Виноградное вино позволялось пропускать от
полубутылки до целой в день. Н. Сазонов, пользуясь этим дозволением, прислал
мне бутылку превосходного "Иоганнисберга". Солдат и я, мы ухитрились двумя
гвоздями откупорить бутылку; букет поразил издали. Этим вином я хотел