ю-то с Парижем и,
пожалуй, с Лондоном. Я пять лет знаю эту драму и теперь, когда последнего ее
актера, по достоверным сведениям, гложут черви, я ее расскажу. Если б я был
писатель, я показал бы не вам одним, как происходят у нас дикие, вероятно у
нас одних только и возможные драмы, да еще в кружке, который и по-русски-то
не больно хорошо знает. А я вам уступаю это задаром: в десяти словах
расскажу. Была барыня, молодая, умная, красавица, богатая; жила эта барыня
не так далеко отсюда. Была у нее мать-старушка, аристократка коренная,
женщина отличнейшая, несмотря на свой аристократизм. Был у молодой барыни
муж, уж такой был человек, что и сказать не могу, -- просто прелесть что за
барин. Поженилась эта парочка по любви, и жили они душа в душу. Барыня была
женщина преданная, самоотверженная, но кипучая, огневая была натура.
Приехала к ней по соседству кузина из этих московских, с строгими правилами:
что все о морали разговаривают. Муж у нее мышей не топтал; восемьдесят лет,
что ли, ему было, из ума уже выжил совсем. Ну, она и приласкала кузининого
муженька, а тот, как водится, растаял. Пошли у них шуры да муры. Жена
плакать, он клясться, что все клевета да неправда, ничего, говорит, нет.
Жена говорит: ``сознайся и перестань, я тебе все прощу``, -- не признается.
``Ну, смотри, -- говорит барыня, -- если ты мне лжешь и я убеждусь, что ты
меня обманываешь, я себя не пощажу, но я тебя накажу так, что у тебя в жизни
минуты покойной не будет``. -- А прошу вас ни на минуту не забывать, что она
его любит до безумия; готова на крест за него взойти. -- Жил у них отставной
пехотный капитан, так, вроде придворного шута его муж содержал. Дурак,
солдафон, гадкий, ну, одним словом, мерзость. Он ухаживал за барыней: цветы
полевые ей приносил, записки любовные писал. Все это все знали и дурачились,
потешались над ним. Назначила кузина барину rendez-vous (Свидание (фр.))
ночью. Жена это узнала и ни слова никому. Муж лег в кабинете, да как все в
доме уснуло, он тягу. Жена услыхала, как скрипнула дверь, и входит со свечою
в кабинет. Никого. Пустая кровать. Она села и зарыдала. Рыдала, рыдала до
истерики. Никто не входит. Вдруг капитан этот проснулся и является. Брызгает
ее, утешает. Она смотрит на эту гадину и вдруг перестала плакать. Да что
было-то? Муж вором лезет в дверь да тишком укладывается в кровать, а жена в
одном белье со свечой из капитановой комнаты выходит. ``Теперь, говорит, мы
квиты. Я вам говорила, что я себя не пощажу, вот вам и исполнение``, да и
упала тут же замертво.
-- Это французская мелодрама, -- заметил Зарницын.
-- Да как не мелодрама. Французская мелодрама на берегах Саванки.
По-вашему ведь, вон в духовном ведомстве человек с фамилиею Дюмафис
невозможен, что же с вами делать. Я не виноват, что происшествие, которое
какой-нибудь Сарду из своего мозга не выколупал бы, на моих глазах
разыгралось. Да-с, на моих глазах. Вот эти руки кровь пускали из несчастных
рук, налегших на собственную жизнь из-за любви, мне сдается. Я сумасшедшую
три года навещал, когда она в темной комнате безвыходно сидела; я
ополоумевшую мать учил выговорить хоть одно слово, кроме ``дочь моя!`` да
``дочь моя!`` Я всю эту драму просмотрел, -- так уж это вышло тогда. Я видел
этого несчастного в последнюю минуту в своем доме. Как он молил жену хоть
солгать ему, что ничего не было. Вы знаете, чт
пожалуй, с Лондоном. Я пять лет знаю эту драму и теперь, когда последнего ее
актера, по достоверным сведениям, гложут черви, я ее расскажу. Если б я был
писатель, я показал бы не вам одним, как происходят у нас дикие, вероятно у
нас одних только и возможные драмы, да еще в кружке, который и по-русски-то
не больно хорошо знает. А я вам уступаю это задаром: в десяти словах
расскажу. Была барыня, молодая, умная, красавица, богатая; жила эта барыня
не так далеко отсюда. Была у нее мать-старушка, аристократка коренная,
женщина отличнейшая, несмотря на свой аристократизм. Был у молодой барыни
муж, уж такой был человек, что и сказать не могу, -- просто прелесть что за
барин. Поженилась эта парочка по любви, и жили они душа в душу. Барыня была
женщина преданная, самоотверженная, но кипучая, огневая была натура.
Приехала к ней по соседству кузина из этих московских, с строгими правилами:
что все о морали разговаривают. Муж у нее мышей не топтал; восемьдесят лет,
что ли, ему было, из ума уже выжил совсем. Ну, она и приласкала кузининого
муженька, а тот, как водится, растаял. Пошли у них шуры да муры. Жена
плакать, он клясться, что все клевета да неправда, ничего, говорит, нет.
Жена говорит: ``сознайся и перестань, я тебе все прощу``, -- не признается.
``Ну, смотри, -- говорит барыня, -- если ты мне лжешь и я убеждусь, что ты
меня обманываешь, я себя не пощажу, но я тебя накажу так, что у тебя в жизни
минуты покойной не будет``. -- А прошу вас ни на минуту не забывать, что она
его любит до безумия; готова на крест за него взойти. -- Жил у них отставной
пехотный капитан, так, вроде придворного шута его муж содержал. Дурак,
солдафон, гадкий, ну, одним словом, мерзость. Он ухаживал за барыней: цветы
полевые ей приносил, записки любовные писал. Все это все знали и дурачились,
потешались над ним. Назначила кузина барину rendez-vous (Свидание (фр.))
ночью. Жена это узнала и ни слова никому. Муж лег в кабинете, да как все в
доме уснуло, он тягу. Жена услыхала, как скрипнула дверь, и входит со свечою
в кабинет. Никого. Пустая кровать. Она села и зарыдала. Рыдала, рыдала до
истерики. Никто не входит. Вдруг капитан этот проснулся и является. Брызгает
ее, утешает. Она смотрит на эту гадину и вдруг перестала плакать. Да что
было-то? Муж вором лезет в дверь да тишком укладывается в кровать, а жена в
одном белье со свечой из капитановой комнаты выходит. ``Теперь, говорит, мы
квиты. Я вам говорила, что я себя не пощажу, вот вам и исполнение``, да и
упала тут же замертво.
-- Это французская мелодрама, -- заметил Зарницын.
-- Да как не мелодрама. Французская мелодрама на берегах Саванки.
По-вашему ведь, вон в духовном ведомстве человек с фамилиею Дюмафис
невозможен, что же с вами делать. Я не виноват, что происшествие, которое
какой-нибудь Сарду из своего мозга не выколупал бы, на моих глазах
разыгралось. Да-с, на моих глазах. Вот эти руки кровь пускали из несчастных
рук, налегших на собственную жизнь из-за любви, мне сдается. Я сумасшедшую
три года навещал, когда она в темной комнате безвыходно сидела; я
ополоумевшую мать учил выговорить хоть одно слово, кроме ``дочь моя!`` да
``дочь моя!`` Я всю эту драму просмотрел, -- так уж это вышло тогда. Я видел
этого несчастного в последнюю минуту в своем доме. Как он молил жену хоть
солгать ему, что ничего не было. Вы знаете, чт