так я вам расскажу. У Прокрусты была кровать. Кого бы он ни
поймал, он клал на эту кровать. Если человек выходил как раз в меру этой
кровати, то его спускали с нее и отпускали; если же короток, то вытягивали
как раз в ее меру, а длинен, так обрубали, тоже как раз в ее меру.
Разумеется, и выходило, что всякого либо повытянут, либо обрубят. Вот и эти
теории-то то же самое прокрустово ложе. Они надоедят всем; поверьте, придет
время, когда они всем надоедят, и как бы теоретики ни украшали свои кровати,
люди от них бегать станут. Это уж теперь видно. Мужчины еще туда и сюда. У
них дела выдуманного очень много. А женщины, которым главные, простые-то
интересы в жизни ближе, посмотрите, в какой они омут их загонят. Либо уж те
соскочут да сами такую еще теорию отхватают, что только ахнем.
-- Ну... постойте же еще. Я хотела бы знать, как вы смотрите на
поступок этой женщины, о которой вы вчера рассказывали?
-- Это какое-то дикое, противоестественное исступление, которое,
однако, у наших женщин прорывается. Бог их знает, как у них там выходит, а
выходит. Ухаживает парень за девкой, а она на него не смотрит, другого
любит. Вдруг тот ее обманул, она плачет, плачет, да разом в ноги другому.
``Отколошмать, просит, ты его, моего лиходея; вымажь ей, разлучнице, дегтем
ворота -- я тебя ей-Богу, любить стану``. И ведь станет любить. На зло ли
это делается или как иначе, а уж черта своеобычная, как хотите. -- Я на
вчерашнюю историю так и смотрю, Лизавета Егоровна, как на несчастье.
Потому-то я предпочитаю мою теорию, что в ней нет ни шарлатанства, ни
самоуверенности. Мне одно понятно, что все эти теории или вытягивают
чувства, или обрубают разум, а я верю, что человечество не будет счастливо,
пока не открыто будет средство жить по чистому разуму, не подавляя присущего
нашей натуре чувства. Вот почему, что бы со мною ни сталось в жизни, я
никогда не стану укладывать ее на прокрустово ложе и надеюсь, что зато мне
не от чего станет ни бежать, ни пятиться.
-- Доктор! мы все на вас в претензии, -- сказала, подходя к ним, Женни,
-- вы философствуете здесь с Лизой, а мы хотели бы обоих вас видеть там.
-- Повинуюсь, -- отвечал доктор и пошел в гостиную.
Через несколько минут туда вошла и Лиза. Дьякон встал, обнял жену и
сказал:
-- Ну-ка, мать дьяконица, побренчи мне для праздника на фортоплясе.
Духовная чета вышла, и через минуту в зале раздался довольно смелый
аккомпанемент, под который дьякон запел:
Прихожу к тому ручью,
С милой где гулял я.
Он бежит, я слезы лью,
Счастье убежало.
Томно ручеек журчит,
Делит грусть со мною,
И как будто говорит:
Нет ее с тобою.
-- ``Нет ее с тобою``, -- дребезжащим голосом подтянул Петр Лукич,
подходя к старому фортепьяно, над которым висел портрет, подтверждавший, что
игуменья была совершенно права, находя Женни живым подобием своей матери.
Дьяконица переменила музыку и взяла другой, веселый аккорд, под который
дьякон тотчас запел:
В зале жарко, в зале тесно,
Невозможно там дышать;
А в саду теперь прелестно
Пить, гулять и танцевать.
-- Да, теперь там очень прелестно пить, гулять и особенно танцевать по
колено в снегу, -- острил Зарницын, выходя в залу. За ним вышла Женни и
Вязмитинов. Дьяконица заиграла вальс.
Дьякон подал руку Евгении Петро
поймал, он клал на эту кровать. Если человек выходил как раз в меру этой
кровати, то его спускали с нее и отпускали; если же короток, то вытягивали
как раз в ее меру, а длинен, так обрубали, тоже как раз в ее меру.
Разумеется, и выходило, что всякого либо повытянут, либо обрубят. Вот и эти
теории-то то же самое прокрустово ложе. Они надоедят всем; поверьте, придет
время, когда они всем надоедят, и как бы теоретики ни украшали свои кровати,
люди от них бегать станут. Это уж теперь видно. Мужчины еще туда и сюда. У
них дела выдуманного очень много. А женщины, которым главные, простые-то
интересы в жизни ближе, посмотрите, в какой они омут их загонят. Либо уж те
соскочут да сами такую еще теорию отхватают, что только ахнем.
-- Ну... постойте же еще. Я хотела бы знать, как вы смотрите на
поступок этой женщины, о которой вы вчера рассказывали?
-- Это какое-то дикое, противоестественное исступление, которое,
однако, у наших женщин прорывается. Бог их знает, как у них там выходит, а
выходит. Ухаживает парень за девкой, а она на него не смотрит, другого
любит. Вдруг тот ее обманул, она плачет, плачет, да разом в ноги другому.
``Отколошмать, просит, ты его, моего лиходея; вымажь ей, разлучнице, дегтем
ворота -- я тебя ей-Богу, любить стану``. И ведь станет любить. На зло ли
это делается или как иначе, а уж черта своеобычная, как хотите. -- Я на
вчерашнюю историю так и смотрю, Лизавета Егоровна, как на несчастье.
Потому-то я предпочитаю мою теорию, что в ней нет ни шарлатанства, ни
самоуверенности. Мне одно понятно, что все эти теории или вытягивают
чувства, или обрубают разум, а я верю, что человечество не будет счастливо,
пока не открыто будет средство жить по чистому разуму, не подавляя присущего
нашей натуре чувства. Вот почему, что бы со мною ни сталось в жизни, я
никогда не стану укладывать ее на прокрустово ложе и надеюсь, что зато мне
не от чего станет ни бежать, ни пятиться.
-- Доктор! мы все на вас в претензии, -- сказала, подходя к ним, Женни,
-- вы философствуете здесь с Лизой, а мы хотели бы обоих вас видеть там.
-- Повинуюсь, -- отвечал доктор и пошел в гостиную.
Через несколько минут туда вошла и Лиза. Дьякон встал, обнял жену и
сказал:
-- Ну-ка, мать дьяконица, побренчи мне для праздника на фортоплясе.
Духовная чета вышла, и через минуту в зале раздался довольно смелый
аккомпанемент, под который дьякон запел:
Прихожу к тому ручью,
С милой где гулял я.
Он бежит, я слезы лью,
Счастье убежало.
Томно ручеек журчит,
Делит грусть со мною,
И как будто говорит:
Нет ее с тобою.
-- ``Нет ее с тобою``, -- дребезжащим голосом подтянул Петр Лукич,
подходя к старому фортепьяно, над которым висел портрет, подтверждавший, что
игуменья была совершенно права, находя Женни живым подобием своей матери.
Дьяконица переменила музыку и взяла другой, веселый аккорд, под который
дьякон тотчас запел:
В зале жарко, в зале тесно,
Невозможно там дышать;
А в саду теперь прелестно
Пить, гулять и танцевать.
-- Да, теперь там очень прелестно пить, гулять и особенно танцевать по
колено в снегу, -- острил Зарницын, выходя в залу. За ним вышла Женни и
Вязмитинов. Дьяконица заиграла вальс.
Дьякон подал руку Евгении Петро