о она сказала: ``было все``, и
захохотала тем хохотом, после которого людей в матрацы сажают, чтоб головы
себе не расшибли. Вот вам и мелодрама!
Все смотрели в пол или на свои ногти. Женни была красна до ушей: в ней
говорила девичья стыдливость, и только няня молча глядела на доктора, стоя у
притолоки. Она очень любила и самого его и его рассказы. Да Лиза, положив на
ладонь подбородок, прямо и твердо смотрела в глаза рассказчику.
-- Это ужасно, -- проговорил, наконец, Гловацкий. -- Ужасный рассказ
ваш, доктор! Чтобы переменить впечатление, не запить ли его водочкой?
Женичка, распорядись, мой друг!
-- Пейте, а я ко двору.
-- Что ж это, доктор!
-- Да нет, уж не удерживайте, пожалуйста; я этого не выношу в некоторые
минуты.
-- Ну, Бог с вами.
-- Да, прощайте.
-- Послезавтра Лиза уезжает; я надеюсь, вы завтра придете к нам, --
сказала, прощаясь с доктором, Женни.
-- Приду, -- отвечал доктор.
"Глава двадцать седьмая. КАДРИЛЬ В ДВЕ ПАРЫ"
Лиза крепко пожала докторову руку, встретив его на другой день при
входе в залу Гловацких. Это было воскресенье и двунадесятый праздник с
разрешением рыбы, елея, вина и прочих житейских льгот.
-- Доктор! -- сказала Лиза, став после чаю у одного окна. -- Какие
выводы делаете вы из вашей вчерашней истории и вообще из всего того, что вы
встречаете в вашей жизни, кажется очень богатой самыми разнообразными
столкновениями? Я все думала об этом и желаю, чтобы вы мне ответили, потому
что меня это очень занимает.
-- Да какие ж выводы, Лизавета Егоровна? Если б я изобрел мазь для
ращения волос, -- употребляю слово мазь для того, чтобы не изобресть помаду
при Помаде, -- то я был бы богаче Ротшильда; а если бы я знал, как людям
выйти из ужасных положений бескровной драмы, мое имя поставили бы на челе
человечества.
-- Да, но у вас есть же какая-нибудь теория жизни?
-- Нет, Лизавета Егоровна, и не хочу я иметь ее. Теории-то эти, по
моему мнению, погубили и губят людей.
-- Как же, ведь есть теории правильные, верные.
-- Не знаю таких и смею дерзостно думать, что до сих пор нет их.
Лиза задумалась.
-- Нынешняя теория не гарантирует счастья?
-- Не гарантирует, Лизавета Егоровна.
-- А есть другие?
-- И те не гарантируют.
-- Значит, теории неверны?
-- Выходит, так.
-- А может быть, только люди слишком неспособны жить умнее?
-- Вот это всего вернее. Кто умеет жить, тот уставится во всякой рамке,
а если б побольше было умелых, так и неумелые поняли бы, что им делать.
-- Это так.
-- Так мне кажется. Мы ведь все неумелые.
Лиза пристально на нетто посмотрела.
-- Ну, а ваша теория? -- спросила она.
-- Я вам сказал: моя теория -- жить независимо от теорий, только не
ходить по ногам людям.
-- А это не вразлад с жизнью?
-- Напротив, никогда так не легко ладить с жизнью, как слушаясь ее и
присматриваясь к ней. Хотите непременно иметь знамя, ну, напишите на нем
``испытуй и виждь``, да и живите.
-- Что ж, по-вашему выйдет, что все заблуждаются?
-- Бедлам, Лизавета Егоровна. Давно сказано, что свет бедлам.
-- Так и мы ведь в этом бедламе, -- смеясь заметила Лиза.
-- И мы тоже.
-- Значит, чем же вернее ваша теория?
-- Вы слыхали, Лизавета Егоровна, про разбойника Прокрусту?
-- Нет, не слыхала.
-- Ну,
захохотала тем хохотом, после которого людей в матрацы сажают, чтоб головы
себе не расшибли. Вот вам и мелодрама!
Все смотрели в пол или на свои ногти. Женни была красна до ушей: в ней
говорила девичья стыдливость, и только няня молча глядела на доктора, стоя у
притолоки. Она очень любила и самого его и его рассказы. Да Лиза, положив на
ладонь подбородок, прямо и твердо смотрела в глаза рассказчику.
-- Это ужасно, -- проговорил, наконец, Гловацкий. -- Ужасный рассказ
ваш, доктор! Чтобы переменить впечатление, не запить ли его водочкой?
Женичка, распорядись, мой друг!
-- Пейте, а я ко двору.
-- Что ж это, доктор!
-- Да нет, уж не удерживайте, пожалуйста; я этого не выношу в некоторые
минуты.
-- Ну, Бог с вами.
-- Да, прощайте.
-- Послезавтра Лиза уезжает; я надеюсь, вы завтра придете к нам, --
сказала, прощаясь с доктором, Женни.
-- Приду, -- отвечал доктор.
"Глава двадцать седьмая. КАДРИЛЬ В ДВЕ ПАРЫ"
Лиза крепко пожала докторову руку, встретив его на другой день при
входе в залу Гловацких. Это было воскресенье и двунадесятый праздник с
разрешением рыбы, елея, вина и прочих житейских льгот.
-- Доктор! -- сказала Лиза, став после чаю у одного окна. -- Какие
выводы делаете вы из вашей вчерашней истории и вообще из всего того, что вы
встречаете в вашей жизни, кажется очень богатой самыми разнообразными
столкновениями? Я все думала об этом и желаю, чтобы вы мне ответили, потому
что меня это очень занимает.
-- Да какие ж выводы, Лизавета Егоровна? Если б я изобрел мазь для
ращения волос, -- употребляю слово мазь для того, чтобы не изобресть помаду
при Помаде, -- то я был бы богаче Ротшильда; а если бы я знал, как людям
выйти из ужасных положений бескровной драмы, мое имя поставили бы на челе
человечества.
-- Да, но у вас есть же какая-нибудь теория жизни?
-- Нет, Лизавета Егоровна, и не хочу я иметь ее. Теории-то эти, по
моему мнению, погубили и губят людей.
-- Как же, ведь есть теории правильные, верные.
-- Не знаю таких и смею дерзостно думать, что до сих пор нет их.
Лиза задумалась.
-- Нынешняя теория не гарантирует счастья?
-- Не гарантирует, Лизавета Егоровна.
-- А есть другие?
-- И те не гарантируют.
-- Значит, теории неверны?
-- Выходит, так.
-- А может быть, только люди слишком неспособны жить умнее?
-- Вот это всего вернее. Кто умеет жить, тот уставится во всякой рамке,
а если б побольше было умелых, так и неумелые поняли бы, что им делать.
-- Это так.
-- Так мне кажется. Мы ведь все неумелые.
Лиза пристально на нетто посмотрела.
-- Ну, а ваша теория? -- спросила она.
-- Я вам сказал: моя теория -- жить независимо от теорий, только не
ходить по ногам людям.
-- А это не вразлад с жизнью?
-- Напротив, никогда так не легко ладить с жизнью, как слушаясь ее и
присматриваясь к ней. Хотите непременно иметь знамя, ну, напишите на нем
``испытуй и виждь``, да и живите.
-- Что ж, по-вашему выйдет, что все заблуждаются?
-- Бедлам, Лизавета Егоровна. Давно сказано, что свет бедлам.
-- Так и мы ведь в этом бедламе, -- смеясь заметила Лиза.
-- И мы тоже.
-- Значит, чем же вернее ваша теория?
-- Вы слыхали, Лизавета Егоровна, про разбойника Прокрусту?
-- Нет, не слыхала.
-- Ну,