иму в город.
-- Как вам кажется Лиза? -- спрашивала она отца.
-- Ничего. Я не знаю, что вы о ней сочинили себе: она такая же -- как
была. Посолиднела только, и больше ничего. Вязмитинов на такой же вопрос
отвечал, что Лиза ужасно продвинулась вперед в познаниях, но что все это у
нее как-то мешается. Видно, что читает что попало, -- заключил он свое
мнение.
Ни с кем другим Женни не говорила о Лизе. В субботу говельщицы
причащались за ранней обедней. В этот день они рано встали к заутрене,
уморились и, возвратясь домой, тотчас после чаю заснули, потом пообедали и
пошли к вечерне. Зарницын и Вязмитинов зашли в церковь, чтобы поздравить
причастниц и проводить их, кстати, оттуда домой.
Погода была теплая и немножко сырая. Дул южный ветерок, с крыш капали
капели, дорожки по улицам чернели и маслились, но запад неба окрашивался
холодным розовым светом и маленькие облачка с розовыми окраинами, спеша,
обгоняли друг друга.
-- Будет морозец, -- говорили люди, выходя от вечерни.
-- И с ветром, -- добавляли другие.
Посреди улицы, по мягкой, но довольно скользкой от санного натора
дорожке шли Женни и Лиза. Возле них с обеих сторон шли Вязмитинов и
Зарницын. Няня шла сзади. Несмотря на бесцеремонность и короткость своего
обхождения с барышнями, она никогда не позволяла себе идти с ними рядом по
улице. У поворота на набережную компания лицом к лицу встретилась с
доктором.
Он вел за руку свою дочку.
-- Доктор! доктор! здравствуйте! -- заговорили почти все разом.
-- Здравствуйте, здравствуйте, -- проговорил доктор с радостью, но как
будто отчего-то растерявшись.
Около них прошла довольно стройная молодая дама в песцовом салопе. Она
вскользь, но внимательно взглянула на Женни и на Лизу, с более чем вежливой
улыбкою ответила на поклон учителей и, прищурив глаза, пошла своею дорогою.
Это была докторова жена, которую он поджидал, тащась с ноги на ногу с
своим ребенком.
-- К нам, доктор, сегодня, -- приглашала Розанова Женни. -- Мы вот все
идем к нам; приходите и вы.
-- Хорошо, постараюсь.
-- Нет, непременно приходите; мы будем вас ждать.
-- Ну, хорошо.
-- Придете?
-- Приду, приду непременно; вот только заведу домой дочку. Пойдем,
Варюшка, -- отнесся он к ребенку, и они расстались.
-- Так вот это его жена? -- спросила Лиза.
-- Эта, -- отвечал Зарницын.
-- Не нравится она мне.
-- Вы ее не рассмотрели: она еще недавно была очень недурна.
-- Я не о том говорю, а что-то нехорошо у нее лицо: эти разлетающиеся
брови... собраный ротик, дерзкие глазки... что-то фальшивое, эгоистическое
есть в этом лице. Нет, не нравится, -- а тебе, Женни?
-- Что ж, я одну минуту ее видела, пока мы дали ей дорогу, но мне ее
лицо тоже не понравилось.
В передней их встретили Петр Лукич и дьякон с женою.
-- Как это мы вас обогнали? -- спрашивал дьякон, снимая с Женни салоп,
между тем как его жена целовала девиц своими пунцовыми губками.
-- Мы тихо шли и по большой улице, -- ответила Женни.
В комнате были приятные сумерки. Девицы и дьяконица вышли в Женнину
комнату; дьякон открыл фортепиано, нащупал октаву и, взяв двааккорда,
прогяжно запел довольно приятным басом:
Ах, о чем ты проливаешь
Слезы горькие тайком
И украдкой утираешь
Их кисейным рукавом?
Подали свечи
-- Как вам кажется Лиза? -- спрашивала она отца.
-- Ничего. Я не знаю, что вы о ней сочинили себе: она такая же -- как
была. Посолиднела только, и больше ничего. Вязмитинов на такой же вопрос
отвечал, что Лиза ужасно продвинулась вперед в познаниях, но что все это у
нее как-то мешается. Видно, что читает что попало, -- заключил он свое
мнение.
Ни с кем другим Женни не говорила о Лизе. В субботу говельщицы
причащались за ранней обедней. В этот день они рано встали к заутрене,
уморились и, возвратясь домой, тотчас после чаю заснули, потом пообедали и
пошли к вечерне. Зарницын и Вязмитинов зашли в церковь, чтобы поздравить
причастниц и проводить их, кстати, оттуда домой.
Погода была теплая и немножко сырая. Дул южный ветерок, с крыш капали
капели, дорожки по улицам чернели и маслились, но запад неба окрашивался
холодным розовым светом и маленькие облачка с розовыми окраинами, спеша,
обгоняли друг друга.
-- Будет морозец, -- говорили люди, выходя от вечерни.
-- И с ветром, -- добавляли другие.
Посреди улицы, по мягкой, но довольно скользкой от санного натора
дорожке шли Женни и Лиза. Возле них с обеих сторон шли Вязмитинов и
Зарницын. Няня шла сзади. Несмотря на бесцеремонность и короткость своего
обхождения с барышнями, она никогда не позволяла себе идти с ними рядом по
улице. У поворота на набережную компания лицом к лицу встретилась с
доктором.
Он вел за руку свою дочку.
-- Доктор! доктор! здравствуйте! -- заговорили почти все разом.
-- Здравствуйте, здравствуйте, -- проговорил доктор с радостью, но как
будто отчего-то растерявшись.
Около них прошла довольно стройная молодая дама в песцовом салопе. Она
вскользь, но внимательно взглянула на Женни и на Лизу, с более чем вежливой
улыбкою ответила на поклон учителей и, прищурив глаза, пошла своею дорогою.
Это была докторова жена, которую он поджидал, тащась с ноги на ногу с
своим ребенком.
-- К нам, доктор, сегодня, -- приглашала Розанова Женни. -- Мы вот все
идем к нам; приходите и вы.
-- Хорошо, постараюсь.
-- Нет, непременно приходите; мы будем вас ждать.
-- Ну, хорошо.
-- Придете?
-- Приду, приду непременно; вот только заведу домой дочку. Пойдем,
Варюшка, -- отнесся он к ребенку, и они расстались.
-- Так вот это его жена? -- спросила Лиза.
-- Эта, -- отвечал Зарницын.
-- Не нравится она мне.
-- Вы ее не рассмотрели: она еще недавно была очень недурна.
-- Я не о том говорю, а что-то нехорошо у нее лицо: эти разлетающиеся
брови... собраный ротик, дерзкие глазки... что-то фальшивое, эгоистическое
есть в этом лице. Нет, не нравится, -- а тебе, Женни?
-- Что ж, я одну минуту ее видела, пока мы дали ей дорогу, но мне ее
лицо тоже не понравилось.
В передней их встретили Петр Лукич и дьякон с женою.
-- Как это мы вас обогнали? -- спрашивал дьякон, снимая с Женни салоп,
между тем как его жена целовала девиц своими пунцовыми губками.
-- Мы тихо шли и по большой улице, -- ответила Женни.
В комнате были приятные сумерки. Девицы и дьяконица вышли в Женнину
комнату; дьякон открыл фортепиано, нащупал октаву и, взяв двааккорда,
прогяжно запел довольно приятным басом:
Ах, о чем ты проливаешь
Слезы горькие тайком
И украдкой утираешь
Их кисейным рукавом?
Подали свечи