который особенно любил Петр Лукич, всегда возвращающийся мучеником из
своей смотрительской камеры.
``Лиза что! -- размышляла Женни, заправив соус и снова сев под своим
окошком, -- Лизе все бы это ни на что не годилось, и ничто ее не остановило
бы. Она только напрасно думала когда-то, что моя жизнь на что-нибудь ей
пригодилась бы``.
``Эта жизнь ничем ее не удовлетворила бы и ни от чего ее не избавила
бы``, -- подумала Женни, глядя после своей поездки к Лизе на просвирнину
гусыню, тянувшую из поседелого початника последнего растительного гренадера.
"2"
Внутренний мир Лизы совершенно не похож был на мир Женни. Не было мира
в этой душе. Рвалась она на волю, томилась предчувствиями, изнывала в темных
шарадах своего и чужого разума.
Мертва казалась ей книга природы; на ее вопросы не давали ей ответа
темные люди темного царства.
Она страдала и искала повсюду разгадки для живых, ноющих вопросов,
неумолчно взывавших о скорейшем решении.
Ей тоже хотелось правды. Но этой правды она искала не так, как искала
ее Женни.
Она искала мира, когда мира не было в ее костях.
Семья не поняла ее чистых порывов; люди их перетолковывали; друзья
старались их усыпить; мать кошек чесала; отец младенчествовал. Все
обрывалось, некуда было деться.
Женни не взяла ее к себе, по искренней, детской просьбе. ``Нельзя``,
говорила. Мать Агния тоже говорила: ``опомнись``, а опомниться нужно было
там же, в том вертепе, где кошек чешут и злят регулярными приемами через час
по ложке.
Нельзя в таких местах опомниться. Живых людей по мысли не находилось, и
началось беспорядочное чтение. Выбор недовольных всегда падает на книги
протестующие, и чем сдержаннее, темнее выражается протест, тем он кажется
серьезнее и даже справедливее.
Лиза, от природы нежная, пытливая и впечатлительная, не нашла дома
ничего, таки ровно ничего, кроме странной, почти детской ласки отца,
аристократического внимания тетки и мягкого бичевания от всех прочих членов
своей семьи. Врожденные симпатии еще влекли ее в семью Гловацких, но куда же
годились эти мечтания? Ей хотелось много понимать, учиться. Ее повезли на
балы. Все это шло против ее желаний. Она искала сочувствия и нашла это
сочувствие в книгах, где личность отвергалась во имя общества и во имя
общества освобождалась личность.
И стали смешны ей прежние плачевные сцены, и сентиментально-глупа
показалась собственная просьба к Женни -- увезти ее отсюда. Застыдившись
своего невинного прошлого, она застыдилась и памятников этого прошлого. Все
близкие к ней по своему положению люди стояли памятниками прошедших
привязанностей. Они были ясны, и в них нечего было доискиваться; а темные
намеки манили неведомым счастьем, шириною свободной деятельности.
Привязанности были принесены в жертву стремлениям.
Живые люди казались мразью. Дух витал в мире иных людей, в мире,
износившем вещие глаголы, в среде людей чести, бескорыстия и свободы. Все
живые связи с прошедшим мелькали и рвались. Беспечальное будущее народов
рисовалось в лучезарном свете. Недомолвки расширяли эти лучи, и простые
человеческие чувства становились буржуазны, мелки, недостойны.
Лиза порешила, что окружающие ее люди -- ``мразь``, и определила, что
настоящие ее дни есть приготовительный термин ко вступлению в жизнь с
наст
своей смотрительской камеры.
``Лиза что! -- размышляла Женни, заправив соус и снова сев под своим
окошком, -- Лизе все бы это ни на что не годилось, и ничто ее не остановило
бы. Она только напрасно думала когда-то, что моя жизнь на что-нибудь ей
пригодилась бы``.
``Эта жизнь ничем ее не удовлетворила бы и ни от чего ее не избавила
бы``, -- подумала Женни, глядя после своей поездки к Лизе на просвирнину
гусыню, тянувшую из поседелого початника последнего растительного гренадера.
"2"
Внутренний мир Лизы совершенно не похож был на мир Женни. Не было мира
в этой душе. Рвалась она на волю, томилась предчувствиями, изнывала в темных
шарадах своего и чужого разума.
Мертва казалась ей книга природы; на ее вопросы не давали ей ответа
темные люди темного царства.
Она страдала и искала повсюду разгадки для живых, ноющих вопросов,
неумолчно взывавших о скорейшем решении.
Ей тоже хотелось правды. Но этой правды она искала не так, как искала
ее Женни.
Она искала мира, когда мира не было в ее костях.
Семья не поняла ее чистых порывов; люди их перетолковывали; друзья
старались их усыпить; мать кошек чесала; отец младенчествовал. Все
обрывалось, некуда было деться.
Женни не взяла ее к себе, по искренней, детской просьбе. ``Нельзя``,
говорила. Мать Агния тоже говорила: ``опомнись``, а опомниться нужно было
там же, в том вертепе, где кошек чешут и злят регулярными приемами через час
по ложке.
Нельзя в таких местах опомниться. Живых людей по мысли не находилось, и
началось беспорядочное чтение. Выбор недовольных всегда падает на книги
протестующие, и чем сдержаннее, темнее выражается протест, тем он кажется
серьезнее и даже справедливее.
Лиза, от природы нежная, пытливая и впечатлительная, не нашла дома
ничего, таки ровно ничего, кроме странной, почти детской ласки отца,
аристократического внимания тетки и мягкого бичевания от всех прочих членов
своей семьи. Врожденные симпатии еще влекли ее в семью Гловацких, но куда же
годились эти мечтания? Ей хотелось много понимать, учиться. Ее повезли на
балы. Все это шло против ее желаний. Она искала сочувствия и нашла это
сочувствие в книгах, где личность отвергалась во имя общества и во имя
общества освобождалась личность.
И стали смешны ей прежние плачевные сцены, и сентиментально-глупа
показалась собственная просьба к Женни -- увезти ее отсюда. Застыдившись
своего невинного прошлого, она застыдилась и памятников этого прошлого. Все
близкие к ней по своему положению люди стояли памятниками прошедших
привязанностей. Они были ясны, и в них нечего было доискиваться; а темные
намеки манили неведомым счастьем, шириною свободной деятельности.
Привязанности были принесены в жертву стремлениям.
Живые люди казались мразью. Дух витал в мире иных людей, в мире,
износившем вещие глаголы, в среде людей чести, бескорыстия и свободы. Все
живые связи с прошедшим мелькали и рвались. Беспечальное будущее народов
рисовалось в лучезарном свете. Недомолвки расширяли эти лучи, и простые
человеческие чувства становились буржуазны, мелки, недостойны.
Лиза порешила, что окружающие ее люди -- ``мразь``, и определила, что
настоящие ее дни есть приготовительный термин ко вступлению в жизнь с
наст