разгулу и в
каком-то неделикатном обращении с женою. Она знала также, что все это идет о
нем из его же спальни. Она знала, наконец, что доктор страстно, нежно и
беспредельно любит свою пятилетнюю дочь и по первому мягкому слову все
прощает своей жене, забывая всю дрянь и нечисть, которую она подняла на
него. Женни видела, что он умен, горяч сердцем, искренен до дерзости, и она
его искренно жалела.
``Может ли быть, -- думала она, глядя на поле, засеянное чечевицей, --
чтобы добрая, разумная женщина не сделала его на целый век таким, каким он
сидит передо мною? Не может быть этого. -- А пьянство?.. Да другие еще более
его пьют... И разве женщина, если захочет, не заменит собою вина? Хмель --
забвение: около женщины еще легче забываться``.
Иголка все щелкала и щелкала в руках Женни, когда она, размышляя о
докторе, решала, что ей более всего жаль его, что такого человека воскресить
и приподнять для более трезвой жизни было бы отличной целью для женщины.
И Женни дружилась с доктором и искренно сожалела о его печальной
судьбе, которой, по ее мнению, помочь уж было невозможно.
``И зачем он женился?`` -- с неудовольствием и упреком думала Женни,
быстро дергая вверх и вниз свою стальную иголку. Вязмитинова она очень
уважала и не видела в нем ни одной слабости, ни одного порока. В ее глазах
это был человек, каким, по ее мнению, следовало быть человеку. Ее пленяли и
Гретхен, и пушкинская Татьяна, и мать Гракхов, и та женщина, кормящая своею
грудью отца, для которой она могла служить едва ли не лучшей натурщицей в
целом мире.
Она не умела мыслить политически, хотя и сочувствовала Корде и брала в
идеалы мать Гракхов. Ей хотелось, чтобы всем было хорошо.
``Пусть всем хорошо будет``.
Вот был ее идеал. Ну, а как достичь этого скромного желания?
``Жить каждому в своем домике``, -- решила Женни, не заходя далеко и не
спрашивая, как бы это отучить род людской от чересчур корыстных притязаний и
дать друг другу собственные домики.
А уездные дамы все-таки лгали, называя ее дурочкой.
Она только не знала, что нельзя всем построить собственные домики и
безмятежно жить в них, пока двужильный старик Захват Иванович сидит на
большой коробье да похваливается, а свободная человечья душа ему молится:
научи, мол, меня, батюшка Захват Иванович, как самому мне Захватом стать!
Не говоря о докторе, Вязмитинов больше всех прочих отвечал симпатиям
Женни. В нем ей нравилась скромность, спокойствие воззрений на жизнь и
сердечное сожаление о людях, лишних на пиру жизни, и о людях, ворующих
пироги с жизненного пира.
``Скромен, разумен и трудолюбив``... -- думала Женни.
``Не красавец и не урод``, -- договаривало ей женское чувство.
А что она думала о Лизе? То есть, что она стала думать в последнее
время?
``Лиза умница, -- говорила себе Женни, смотря на колыхающийся початник.
-- Она героиня, она выйдет силой, а я... Я...``
Тут мешались Вязмитинов, отец, даже иногда доктор, и вдруг ни с того ни
с сего Татьяна и мать Гракхов, Корде и Пелагея с вопросом о соусе, который
особенно любил Петр Лукич.
``Вязмитинов много знает, трудится, он живой человек, кругозор его
шире, чем кругозор моего отца, и вернее осмотрен, чем кругозор Зарницына``,
-- рассуждала Женни.
А доктор?
``Да ему уж помочь нельзя``, -- думала она и шла к Пелагее заправлять
соус,
каком-то неделикатном обращении с женою. Она знала также, что все это идет о
нем из его же спальни. Она знала, наконец, что доктор страстно, нежно и
беспредельно любит свою пятилетнюю дочь и по первому мягкому слову все
прощает своей жене, забывая всю дрянь и нечисть, которую она подняла на
него. Женни видела, что он умен, горяч сердцем, искренен до дерзости, и она
его искренно жалела.
``Может ли быть, -- думала она, глядя на поле, засеянное чечевицей, --
чтобы добрая, разумная женщина не сделала его на целый век таким, каким он
сидит передо мною? Не может быть этого. -- А пьянство?.. Да другие еще более
его пьют... И разве женщина, если захочет, не заменит собою вина? Хмель --
забвение: около женщины еще легче забываться``.
Иголка все щелкала и щелкала в руках Женни, когда она, размышляя о
докторе, решала, что ей более всего жаль его, что такого человека воскресить
и приподнять для более трезвой жизни было бы отличной целью для женщины.
И Женни дружилась с доктором и искренно сожалела о его печальной
судьбе, которой, по ее мнению, помочь уж было невозможно.
``И зачем он женился?`` -- с неудовольствием и упреком думала Женни,
быстро дергая вверх и вниз свою стальную иголку. Вязмитинова она очень
уважала и не видела в нем ни одной слабости, ни одного порока. В ее глазах
это был человек, каким, по ее мнению, следовало быть человеку. Ее пленяли и
Гретхен, и пушкинская Татьяна, и мать Гракхов, и та женщина, кормящая своею
грудью отца, для которой она могла служить едва ли не лучшей натурщицей в
целом мире.
Она не умела мыслить политически, хотя и сочувствовала Корде и брала в
идеалы мать Гракхов. Ей хотелось, чтобы всем было хорошо.
``Пусть всем хорошо будет``.
Вот был ее идеал. Ну, а как достичь этого скромного желания?
``Жить каждому в своем домике``, -- решила Женни, не заходя далеко и не
спрашивая, как бы это отучить род людской от чересчур корыстных притязаний и
дать друг другу собственные домики.
А уездные дамы все-таки лгали, называя ее дурочкой.
Она только не знала, что нельзя всем построить собственные домики и
безмятежно жить в них, пока двужильный старик Захват Иванович сидит на
большой коробье да похваливается, а свободная человечья душа ему молится:
научи, мол, меня, батюшка Захват Иванович, как самому мне Захватом стать!
Не говоря о докторе, Вязмитинов больше всех прочих отвечал симпатиям
Женни. В нем ей нравилась скромность, спокойствие воззрений на жизнь и
сердечное сожаление о людях, лишних на пиру жизни, и о людях, ворующих
пироги с жизненного пира.
``Скромен, разумен и трудолюбив``... -- думала Женни.
``Не красавец и не урод``, -- договаривало ей женское чувство.
А что она думала о Лизе? То есть, что она стала думать в последнее
время?
``Лиза умница, -- говорила себе Женни, смотря на колыхающийся початник.
-- Она героиня, она выйдет силой, а я... Я...``
Тут мешались Вязмитинов, отец, даже иногда доктор, и вдруг ни с того ни
с сего Татьяна и мать Гракхов, Корде и Пелагея с вопросом о соусе, который
особенно любил Петр Лукич.
``Вязмитинов много знает, трудится, он живой человек, кругозор его
шире, чем кругозор моего отца, и вернее осмотрен, чем кругозор Зарницына``,
-- рассуждала Женни.
А доктор?
``Да ему уж помочь нельзя``, -- думала она и шла к Пелагее заправлять
соус,