нькое личико, беспрестанно
складывавшееся в невинную улыбку над обманутой старушкой.
Наконец оба лица стали серьезнее, и девушки долго смотрели друг на
друга.
-- Что ты так смотришь, Женька? -- спросила, вздохнув, Лиза.
``Я хотела тебя спросить, зачем ты стала меня чуждаться``? --
собиралась было сказать Гловацкая, обрадованная добрым расположением Лизы,
но прежде чем она успела выговорить вопрос, возникший в ее головке, Лиза
погасила о подсвечник докуренную папироску и молча опустила глаза в книгу.
Перед Гловацкой уже опять не было прежней Лизы, перед нею снова была
Лиза, уязвившая ее чистое сердце впервые отверженным без всякой вины
чувством. Женни молча опустилась на подушку.
``Говорят, -- думала она, стараясь уснуть, -- говорят, нельзя
определить момента, когда и отчего чувство зарождается, -- а можно ли
определить, когда и отчего оно гаснет? Приходит... уходит. Дружба придет, а
потом уйдет. Всякая привязанность также: придет... уйдет... Не удержишь.
Одна любовь!.. та уж...`` -- ``придет и уйдет``, -- отвечал утомленный мозг,
решая последний вопрос вовсе не так, как его хотело решить девичье сердце
Женни.
Но сердце ее не слыхало этого решения и тихо билось в груди, обещавшей
кому-то много-много хорошего, прочного счастья.
"Глава двадцать пятая. ДВА ВНУТРЕННИХ МИРА"
"1"
Как всегда бывает в жизни, что смиренными и тихими людьми занимаются
меньше, чем людьми, смело заявляющими о своем существовании, так, кажется,
идет и в нашем романе. Мы до сих пор только слегка занимались Женни и
гораздо невнимательнее входили в ее жизнь, чем в жизнь Лизы Бахаревой, тогда
как она, по плану романа, имеет не меньшее право на наше внимание. Мы должны
были в последних главах показать ее обстановку для того, чтобы не
возвращаться к прошлому и, не рисуя читателю мелких и неинтересных сцен
однообразной уездной жизни, выяснить, при каких декорациях и мотивах
спокойная головка Женни доходила до составления себе ясных и совершенно
самостоятельных понятий о людях и их деятельности, о себе, о своих силах, о
своем призвании и обязанностях, налагаемых на нее долгом в действительном
размере ее сил. Наконец мы должны теперь, хотя на несколько минут, еще ближе
подойти к этой нашей героине, потому что, едва знакомые с нею, мы скоро
потеряем ее из виду надолго и встретимся с нею уже в иных местах и при иных
обстоятельствах.
В своей чересчур скромной обстановке Женни, одна-одинешенька,
додумалась до многого. В ней она решила, что ее отец простой, очень честный
и очень добрый человек, но не герой, точно так же как не злодей; что она для
него дороже всего на свете и что потому она станет жить только таким
образом, чтобы заплатить старику самой теплой любовью за его любовь и
осветить его закатывающуюся жизнь. ``Все другое на втором плане``, -- думала
Женни.
Уездное общество было ей положительно гадко, и она весьма тщательно
старалась избегать всякого с ним сближения, но делала это чрезвычайно
осторожно, во-первых, чтобы не огорчить отца, прожившего в этом обществе
свой век, а во-вторых, и потому, что терпимость и мягкость были
преобладающими чертами ее доброго нрава. Кружок своих близких людей она тоже
понимала. Зарницын ей представлялся добрым, простодушным парнем, с которым
можно легко жить в до
складывавшееся в невинную улыбку над обманутой старушкой.
Наконец оба лица стали серьезнее, и девушки долго смотрели друг на
друга.
-- Что ты так смотришь, Женька? -- спросила, вздохнув, Лиза.
``Я хотела тебя спросить, зачем ты стала меня чуждаться``? --
собиралась было сказать Гловацкая, обрадованная добрым расположением Лизы,
но прежде чем она успела выговорить вопрос, возникший в ее головке, Лиза
погасила о подсвечник докуренную папироску и молча опустила глаза в книгу.
Перед Гловацкой уже опять не было прежней Лизы, перед нею снова была
Лиза, уязвившая ее чистое сердце впервые отверженным без всякой вины
чувством. Женни молча опустилась на подушку.
``Говорят, -- думала она, стараясь уснуть, -- говорят, нельзя
определить момента, когда и отчего чувство зарождается, -- а можно ли
определить, когда и отчего оно гаснет? Приходит... уходит. Дружба придет, а
потом уйдет. Всякая привязанность также: придет... уйдет... Не удержишь.
Одна любовь!.. та уж...`` -- ``придет и уйдет``, -- отвечал утомленный мозг,
решая последний вопрос вовсе не так, как его хотело решить девичье сердце
Женни.
Но сердце ее не слыхало этого решения и тихо билось в груди, обещавшей
кому-то много-много хорошего, прочного счастья.
"Глава двадцать пятая. ДВА ВНУТРЕННИХ МИРА"
"1"
Как всегда бывает в жизни, что смиренными и тихими людьми занимаются
меньше, чем людьми, смело заявляющими о своем существовании, так, кажется,
идет и в нашем романе. Мы до сих пор только слегка занимались Женни и
гораздо невнимательнее входили в ее жизнь, чем в жизнь Лизы Бахаревой, тогда
как она, по плану романа, имеет не меньшее право на наше внимание. Мы должны
были в последних главах показать ее обстановку для того, чтобы не
возвращаться к прошлому и, не рисуя читателю мелких и неинтересных сцен
однообразной уездной жизни, выяснить, при каких декорациях и мотивах
спокойная головка Женни доходила до составления себе ясных и совершенно
самостоятельных понятий о людях и их деятельности, о себе, о своих силах, о
своем призвании и обязанностях, налагаемых на нее долгом в действительном
размере ее сил. Наконец мы должны теперь, хотя на несколько минут, еще ближе
подойти к этой нашей героине, потому что, едва знакомые с нею, мы скоро
потеряем ее из виду надолго и встретимся с нею уже в иных местах и при иных
обстоятельствах.
В своей чересчур скромной обстановке Женни, одна-одинешенька,
додумалась до многого. В ней она решила, что ее отец простой, очень честный
и очень добрый человек, но не герой, точно так же как не злодей; что она для
него дороже всего на свете и что потому она станет жить только таким
образом, чтобы заплатить старику самой теплой любовью за его любовь и
осветить его закатывающуюся жизнь. ``Все другое на втором плане``, -- думала
Женни.
Уездное общество было ей положительно гадко, и она весьма тщательно
старалась избегать всякого с ним сближения, но делала это чрезвычайно
осторожно, во-первых, чтобы не огорчить отца, прожившего в этом обществе
свой век, а во-вторых, и потому, что терпимость и мягкость были
преобладающими чертами ее доброго нрава. Кружок своих близких людей она тоже
понимала. Зарницын ей представлялся добрым, простодушным парнем, с которым
можно легко жить в до