брых отношениях, но она его находила немножко фразером,
немножко лгуном, немножко человеком смешным и до крайности флюгерным. Он ей
ни разу не приснился ночью, и она никогда не подумала, какое впечатление он
произвел бы на нее, сидя с ней tete-a-tete (Наедине (фр.)) за ее утренним
чаем. Дьякона Александровского и его хорошенькую жену Женни считала очень
добрыми людьми, и ей было бы больно всякое их несчастие. Доктора она
отличала от многих. Никто из близких уездных знакомых не рисовался так часто
над туманной пеленою луга. Говорят, подлость есть сила. Надо прибавить:
скандал тоже есть сила. Особенно скандал известного рода есть сила у женщин,
и притом у самых лучших, у самых теплых женщин. Доктор был кругом
оскандализирован. В него метали грязью и плуты и дураки, среди которых он
грызся с судьбою. Его не упрекали темными деяниями по службе. Он постоянно
сам рассказывал, что ему без взяток прожить нельзя, но не из этих взяток
свивался кнут, которым хлестала его уездная мораль. Напротив, и исправник, и
судья, и городничий, и эскадронный командир находили, что Розанов ``тонер``,
что выражало некоторую, так сказать, пренебрежительность доктора к благам
мира сего и неприятную для многих его разборчивость на род взятки. Доктор
брал десятую часть того, что он мог бы взять на своем месте, и не шел в
стачки там, где другим было нужно покрыть его медицинскою подписью свою
юридически-административную неправду. Мстили ему более собственно за эту
строптивую черту его характера, но поставить ее в прямую вину доктору и ею
бить его по чем ни попало было невозможно. Один чиновный чудак повел семью
голодать на литературном запощеванье и изобразил ``Полицию вне полиции``;
надворный советник Щедрин начал рассказывать такие вещи, что снова прошел
слух, будто бы народился антихрист и ``действует в советницком чине``. По
газетам и другим журналам закопошились обличители. Неловко было старым
взяточникам и обиралам в такое время открыто говорить доктору, что ты подлец
за то, что ты не с нами, и мы тебе дадим почувствовать. Нужно было стегать
доктора другим кнутом, и кнут этот не замедлили свить нежные женские ручки
слабонервных уездных барынь и барышень, а тонкие, гнуткие ремешки для него
выкроила не менее нежная ручка нимфообразной дочери купца Тихонина. Эта
слабонервная девица, возложившая в первый же год по приезде доктора в город
честный венец на главу его, на третий день после свадьбы пожаловалась на
него своему отцу, на четвертый -- замужней сестре, а на пятый -- жене
уездного казначея, оделявшего каждое первое число пенсионом всех чиновных
вдовушек города, и пономарю Ефиму, раскачивавшему каждое воскресенье
железный язык громогласного соборного колокола.
Дивное было творение Божие эта Оля Тихонина.
Дивно оно для нас тем более, что все ее видали в последнее время в
Москве, Сумах, Петербурге, Белеве и Одессе, но никто, даже сам Островский,
катаясь по темному царству, не заприметил Оли Тихониной и не срисовал ее в
свой бесценный, мастерской альбом.
Во время благопотребное, тоже не здесь и не при здешней обстановке, мы
встретимся с этим простодушно-подлым типом нашей цивилизации, а теперь не
станем на нем останавливаться и пойдем далее.
Женни знала, что доктор очень несчастен в своей семейной жизни. Она
знала, что его винят только в двух пороках: в склонности к
немножко лгуном, немножко человеком смешным и до крайности флюгерным. Он ей
ни разу не приснился ночью, и она никогда не подумала, какое впечатление он
произвел бы на нее, сидя с ней tete-a-tete (Наедине (фр.)) за ее утренним
чаем. Дьякона Александровского и его хорошенькую жену Женни считала очень
добрыми людьми, и ей было бы больно всякое их несчастие. Доктора она
отличала от многих. Никто из близких уездных знакомых не рисовался так часто
над туманной пеленою луга. Говорят, подлость есть сила. Надо прибавить:
скандал тоже есть сила. Особенно скандал известного рода есть сила у женщин,
и притом у самых лучших, у самых теплых женщин. Доктор был кругом
оскандализирован. В него метали грязью и плуты и дураки, среди которых он
грызся с судьбою. Его не упрекали темными деяниями по службе. Он постоянно
сам рассказывал, что ему без взяток прожить нельзя, но не из этих взяток
свивался кнут, которым хлестала его уездная мораль. Напротив, и исправник, и
судья, и городничий, и эскадронный командир находили, что Розанов ``тонер``,
что выражало некоторую, так сказать, пренебрежительность доктора к благам
мира сего и неприятную для многих его разборчивость на род взятки. Доктор
брал десятую часть того, что он мог бы взять на своем месте, и не шел в
стачки там, где другим было нужно покрыть его медицинскою подписью свою
юридически-административную неправду. Мстили ему более собственно за эту
строптивую черту его характера, но поставить ее в прямую вину доктору и ею
бить его по чем ни попало было невозможно. Один чиновный чудак повел семью
голодать на литературном запощеванье и изобразил ``Полицию вне полиции``;
надворный советник Щедрин начал рассказывать такие вещи, что снова прошел
слух, будто бы народился антихрист и ``действует в советницком чине``. По
газетам и другим журналам закопошились обличители. Неловко было старым
взяточникам и обиралам в такое время открыто говорить доктору, что ты подлец
за то, что ты не с нами, и мы тебе дадим почувствовать. Нужно было стегать
доктора другим кнутом, и кнут этот не замедлили свить нежные женские ручки
слабонервных уездных барынь и барышень, а тонкие, гнуткие ремешки для него
выкроила не менее нежная ручка нимфообразной дочери купца Тихонина. Эта
слабонервная девица, возложившая в первый же год по приезде доктора в город
честный венец на главу его, на третий день после свадьбы пожаловалась на
него своему отцу, на четвертый -- замужней сестре, а на пятый -- жене
уездного казначея, оделявшего каждое первое число пенсионом всех чиновных
вдовушек города, и пономарю Ефиму, раскачивавшему каждое воскресенье
железный язык громогласного соборного колокола.
Дивное было творение Божие эта Оля Тихонина.
Дивно оно для нас тем более, что все ее видали в последнее время в
Москве, Сумах, Петербурге, Белеве и Одессе, но никто, даже сам Островский,
катаясь по темному царству, не заприметил Оли Тихониной и не срисовал ее в
свой бесценный, мастерской альбом.
Во время благопотребное, тоже не здесь и не при здешней обстановке, мы
встретимся с этим простодушно-подлым типом нашей цивилизации, а теперь не
станем на нем останавливаться и пойдем далее.
Женни знала, что доктор очень несчастен в своей семейной жизни. Она
знала, что его винят только в двух пороках: в склонности к