дя в постели, развернула запечатанное письмо доктора.
``Спешите как можно скорее в Мерево, -- писал доктор. -- Ночью
неожиданно приехала Лизавета Егоровна, больная, расстроенная и перезябшая.
Мы ее ни о чем не расспрашивали, да это, кажется, и не нужно. Я останусь
здесь до вашего приезда и даже долее, если это будет необходимо; но во
всяком случае она очень потрясенанравственно, и вы теперь для нее всех
нужнее.
Д. Розанов``.
Через час Женни села в отцовские сани. Около нее лежал узелок с бельем,
платьем и кое-какой домашней провизией. Встревоженный Петр Лукич проводил
дочь на крыльцо, перекрестил ее, велел Яковлевичу ехать поскорее и,
возвратясь в залу, начал накручивать опустившиеся гири стенных часов. На
дворе брезжилось, и стоял жестокий крещенский мороз.
"Глава двадцать вторая. УТРО МУДРЕНЕЕ ВЕЧЕРА"
В одиннадцать часов довольно ненастного зимнего дня, наступившего за
бурною ночью, в которую Лиза так неожиданно появилась в Мереве, в
бахаревской сельской конторе, на том самом месте, на котором ночью спал
доктор Розанов, теперь весело кипел не совсем чистый самовар. Около самовара
стояли четыре чайные чашки, чайник с обделанным в олово носиком, молочный
кубан с несколько замерзшим сверху настоем, бумажные сверточки чаю и сахару
и связка баранок. Далее еще что-то было завязано в салфетке.
За самоваром сидела Женни Гловацкая, а напротив ее доктор и Помада.
Женни хозяйничала.
Она была одета в темнокоричневый ватошник, ловко подпоясанный
лакированным поясом и застегнутый спереди большими бархатными пуговицами,
нашитыми от самого воротника до самого подола; на плечах у нее был большой
серый платок из козьего пуха, а на голове беленький фламандский чепчик,
красиво обрамлявший своими оборками ее прелестное, разгоревшееся на морозе
личико и завязанный у подбородка двумя широкими белыми лопастями. Густая
черная коса в нескольких местах выглядывала из-под этого чепца буйными
кольцами.
Евгения Петровна была восхитительно хороша в своем дорожном неглиже, и
прелесть впечатления, производимого ее присутствием, была тем обаятельнее,
что Женни нимало этого не замечала. Прелесть эту зато ясно ощущали доктор и
Помада, и влияние ее на каждом из них выражалось по-своему.
Евгения Петровна приехала уже около полутора часа назад и успела
расспросить доктора и Помаду обо всем, что они знали насчет неожиданного и
странного прибытия Лизы. Сведения, сообщенные ими, разумеется, были очень
ограничены и нимало не удовлетворили беспокойного любопытства девушки.
Теперь уже около получаса они сидели за чаем и все молчали.
Женни находилась в глубоком раздумье; молча она наливала подаваемые ей
стаканы и молча передавала их доктору или Помаде. Помада пил чай очень
медленно, хлебая его ложечкою, а доктор с каким-то неестественным аппетитом
выпивал чашку за чашкою и давил в ладонях довольно черствые уездные баранки.
-- Хорошо ли это, однако, что она так долго спит? -- спросила, наконец,
шепотом Женни.
-- Ничего, пусть спит, -- отвечал доктор и опять давал Гловацкой
опорожненную им чашку.
В контору вошла птичница, а за нею через порог двери клубом
перекатилось седое облако холодного воздуха и поползло по полу.
-- Лекаря спрашивают, -- проговорила птичница, относясь ко всей
компании.
--
``Спешите как можно скорее в Мерево, -- писал доктор. -- Ночью
неожиданно приехала Лизавета Егоровна, больная, расстроенная и перезябшая.
Мы ее ни о чем не расспрашивали, да это, кажется, и не нужно. Я останусь
здесь до вашего приезда и даже долее, если это будет необходимо; но во
всяком случае она очень потрясенанравственно, и вы теперь для нее всех
нужнее.
Д. Розанов``.
Через час Женни села в отцовские сани. Около нее лежал узелок с бельем,
платьем и кое-какой домашней провизией. Встревоженный Петр Лукич проводил
дочь на крыльцо, перекрестил ее, велел Яковлевичу ехать поскорее и,
возвратясь в залу, начал накручивать опустившиеся гири стенных часов. На
дворе брезжилось, и стоял жестокий крещенский мороз.
"Глава двадцать вторая. УТРО МУДРЕНЕЕ ВЕЧЕРА"
В одиннадцать часов довольно ненастного зимнего дня, наступившего за
бурною ночью, в которую Лиза так неожиданно появилась в Мереве, в
бахаревской сельской конторе, на том самом месте, на котором ночью спал
доктор Розанов, теперь весело кипел не совсем чистый самовар. Около самовара
стояли четыре чайные чашки, чайник с обделанным в олово носиком, молочный
кубан с несколько замерзшим сверху настоем, бумажные сверточки чаю и сахару
и связка баранок. Далее еще что-то было завязано в салфетке.
За самоваром сидела Женни Гловацкая, а напротив ее доктор и Помада.
Женни хозяйничала.
Она была одета в темнокоричневый ватошник, ловко подпоясанный
лакированным поясом и застегнутый спереди большими бархатными пуговицами,
нашитыми от самого воротника до самого подола; на плечах у нее был большой
серый платок из козьего пуха, а на голове беленький фламандский чепчик,
красиво обрамлявший своими оборками ее прелестное, разгоревшееся на морозе
личико и завязанный у подбородка двумя широкими белыми лопастями. Густая
черная коса в нескольких местах выглядывала из-под этого чепца буйными
кольцами.
Евгения Петровна была восхитительно хороша в своем дорожном неглиже, и
прелесть впечатления, производимого ее присутствием, была тем обаятельнее,
что Женни нимало этого не замечала. Прелесть эту зато ясно ощущали доктор и
Помада, и влияние ее на каждом из них выражалось по-своему.
Евгения Петровна приехала уже около полутора часа назад и успела
расспросить доктора и Помаду обо всем, что они знали насчет неожиданного и
странного прибытия Лизы. Сведения, сообщенные ими, разумеется, были очень
ограничены и нимало не удовлетворили беспокойного любопытства девушки.
Теперь уже около получаса они сидели за чаем и все молчали.
Женни находилась в глубоком раздумье; молча она наливала подаваемые ей
стаканы и молча передавала их доктору или Помаде. Помада пил чай очень
медленно, хлебая его ложечкою, а доктор с каким-то неестественным аппетитом
выпивал чашку за чашкою и давил в ладонях довольно черствые уездные баранки.
-- Хорошо ли это, однако, что она так долго спит? -- спросила, наконец,
шепотом Женни.
-- Ничего, пусть спит, -- отвечал доктор и опять давал Гловацкой
опорожненную им чашку.
В контору вошла птичница, а за нею через порог двери клубом
перекатилось седое облако холодного воздуха и поползло по полу.
-- Лекаря спрашивают, -- проговорила птичница, относясь ко всей
компании.
--