икое служение всех подбиваешь: мать Гракхов сыновей кормила, а
ты, смотри, бабки слепой не умори голодом с проповедями-то.
Доктор, впрочем, бывал у Гловацких гораздо реже, чем Зарницын и
Вязмитинов: служба не давала ему покоя и не позволяла засиживаться в городе;
к тому же он часто бывал в таком мрачном расположении духа, что бегал от
всякого общества. Недобрые люди рассказывали, что он в такие полосы пил
мертвую и лежат ниц на продавленном диване в своем кабинете.
Когда доктор заходил посидеть вечерок у Гловацких, тогда уж обыкновенно
не читали, потому что у доктора всегда было что вытащить на свет из грязной,
но не безынтересной ямы, именуемой провинциальной жизнью. Если же к этому
собранию еще присоединялся дьякон и ею жена, то тогда и пели, и спорили, и
немножко безобразничали.
Кроме того, иногда самым неожиданным образом заходили жаркие и такие
бесконечные споры, что Петр Лукич прекращал их, поднимаясь со свечою в руке
и провозглашая: ``Любезные мои гости! жалея ваше бесценное для вас здоровье,
никак не смею вас более удерживать``, -- и все расходились.
Вообще это был кружок очень коротких и очень друг к другу не
взыскательных людей. Подобные кружки сепаратистов в описываемую нами эпоху
встречались довольно нередко и составляли совершенно новое явление в уездной
жизни. Людей, входивших в состав этих кружков, связывала не солидарность
материальных интересов, а единственно сочувствие совершающемуся пробуждению,
общая радость каждому шагу общественного преуспеяния и искреннее желание
всех зол прошедшему.
Поэтому короткость тогдашних сепаратистов не парализовалась
наступательными и оборонительными диверсиями, разъединившими новых людей
впоследствии, и была совершенно свободна от нравственной нечисти и
растления, вносимых с короткостью людей отходившей эпохи.
Тут все имело только свое значение. Было много веры друг в друга, много
простоты и снисходительности, которых не было у отцов, занимавших
соответственные социальные амплуа, и нет у детей, занимающих амплуа даже
гораздо выгоднейшие для водворения простоты и правды житейских отношений.
Уездный l'ancienne regime (Старый порядок (фр.)) не мог понять
настоящих причин дружелюбия и короткости кружка наших знакомых. Дождется,
бывало, Вязмитинов смены уроков, идет к Евгении Петровне и молча садится
против нее по другую сторону рабочего столика.
Женни тоже молча взглянет на него своим ласковым взглядом и спросит:
-- Устали?
-- Устал, -- ответит Вязмитинов.
-- Не хотите ли чашку кофе, или водочки? -- спросит Женни, по-прежнему
не отрывая глаз от работы.
-- Нет, не хочу; я так пришел отдохнуть и посмотреть на вас.
Перекинутся еще десятком простых, малозначащих слов и разойдутся до
вечера.
-- Евгения Петровна! -- восклицает, влетая спешным шагом, красивый
Зарницын.
-- Ах! что такое сотворилось! -- улыбаясь и поднимая те же ласковые
глаза, спрашивает Женни всегда немножко рисующегося и увлекающегося учителя.
-- Умираю, Евгения Петровна.
-- Какая жалость!
-- Вам жаль меня?
-- Да как же!
-- Читать некому будет?
-- Да, и суетиться некому станет.
-- Ах, Евгения Петровна! -- делая жалкую рожицу, восклицает учитель.
-- Верно, водочки дать?
-- С грибочком, Евгения Петровна.
Женни засмеется, положит работу и и
ты, смотри, бабки слепой не умори голодом с проповедями-то.
Доктор, впрочем, бывал у Гловацких гораздо реже, чем Зарницын и
Вязмитинов: служба не давала ему покоя и не позволяла засиживаться в городе;
к тому же он часто бывал в таком мрачном расположении духа, что бегал от
всякого общества. Недобрые люди рассказывали, что он в такие полосы пил
мертвую и лежат ниц на продавленном диване в своем кабинете.
Когда доктор заходил посидеть вечерок у Гловацких, тогда уж обыкновенно
не читали, потому что у доктора всегда было что вытащить на свет из грязной,
но не безынтересной ямы, именуемой провинциальной жизнью. Если же к этому
собранию еще присоединялся дьякон и ею жена, то тогда и пели, и спорили, и
немножко безобразничали.
Кроме того, иногда самым неожиданным образом заходили жаркие и такие
бесконечные споры, что Петр Лукич прекращал их, поднимаясь со свечою в руке
и провозглашая: ``Любезные мои гости! жалея ваше бесценное для вас здоровье,
никак не смею вас более удерживать``, -- и все расходились.
Вообще это был кружок очень коротких и очень друг к другу не
взыскательных людей. Подобные кружки сепаратистов в описываемую нами эпоху
встречались довольно нередко и составляли совершенно новое явление в уездной
жизни. Людей, входивших в состав этих кружков, связывала не солидарность
материальных интересов, а единственно сочувствие совершающемуся пробуждению,
общая радость каждому шагу общественного преуспеяния и искреннее желание
всех зол прошедшему.
Поэтому короткость тогдашних сепаратистов не парализовалась
наступательными и оборонительными диверсиями, разъединившими новых людей
впоследствии, и была совершенно свободна от нравственной нечисти и
растления, вносимых с короткостью людей отходившей эпохи.
Тут все имело только свое значение. Было много веры друг в друга, много
простоты и снисходительности, которых не было у отцов, занимавших
соответственные социальные амплуа, и нет у детей, занимающих амплуа даже
гораздо выгоднейшие для водворения простоты и правды житейских отношений.
Уездный l'ancienne regime (Старый порядок (фр.)) не мог понять
настоящих причин дружелюбия и короткости кружка наших знакомых. Дождется,
бывало, Вязмитинов смены уроков, идет к Евгении Петровне и молча садится
против нее по другую сторону рабочего столика.
Женни тоже молча взглянет на него своим ласковым взглядом и спросит:
-- Устали?
-- Устал, -- ответит Вязмитинов.
-- Не хотите ли чашку кофе, или водочки? -- спросит Женни, по-прежнему
не отрывая глаз от работы.
-- Нет, не хочу; я так пришел отдохнуть и посмотреть на вас.
Перекинутся еще десятком простых, малозначащих слов и разойдутся до
вечера.
-- Евгения Петровна! -- восклицает, влетая спешным шагом, красивый
Зарницын.
-- Ах! что такое сотворилось! -- улыбаясь и поднимая те же ласковые
глаза, спрашивает Женни всегда немножко рисующегося и увлекающегося учителя.
-- Умираю, Евгения Петровна.
-- Какая жалость!
-- Вам жаль меня?
-- Да как же!
-- Читать некому будет?
-- Да, и суетиться некому станет.
-- Ах, Евгения Петровна! -- делая жалкую рожицу, восклицает учитель.
-- Верно, водочки дать?
-- С грибочком, Евгения Петровна.
Женни засмеется, положит работу и и