олее надулась. Перед ужином я отошла с Зининым мужем к окну; стоим за
занавеской и болтаем. Он рассказывал, как дворяне сговаривались
забаллотировать предводителя, и вдруг все единогласно его выбрали снова,
посадили на кресла, подняли, понесли по зале и, остановясь перед этой дурой,
предводительшей, которая сидела на хорах, ни с того ни с сего там что-то
заорали, ура, или рады стараться.
-- Ты сошлась с Зининым мужем? -- спросила Женни.
-- Да. Он совсем не дурной человек и поумнее многих. Ну, -- продолжала
она после этого отступления, болтаем мы стоя, а за колонной, совсем почти
возле нас, начинается разговор, и слышу то мое, то твое имя. Это
ораторствовал тот белобрысый губернаторский адъютант: ``Я, говорит, ее еще
летом видел, как она только из института ехала. С нею тогда была еще
приятельница, дочь какого-то смотрителя. Прелесть, батюшка, рассказывает,
что такое. Белая, стройная, коса, говорит, такая, глаза такие, шея такая, а
плечи, плечи...``
Женни вспыхнула и прошептала:
-- Какой дурак!
-- Ну, словом, точно лошадь тебя описывает, и вдобавок, та, говорит,
совсем не то, что эта; та (то есть ты-то) совсем глупенькая... Фу, черт
возьми! -- думаю себе, что же это за наглец. А Игин его и спрашивает (он все
это Игину рассказывал): ``А какого вы мнения о Бахаревой``? -- ``Так,
говорит, девочка ничего, смазливенькая, годится``. Слышишь, годится?
Годится! Ну, знаешь, что это у них значит, на их скотском языке... Это
подлость... ``А об уме ее, о характере что вы думаете?`` -- опять спрашивает
Игин. Ничего; она, говорит, не дура, только только избалована, много о себе
думает, первой умницей себя, кажется, считает``. -- И сейчас же рассуждает:
``Но ведь это, говорит, пройдет; это там, в институте, да дома легко
прослыть умницею-то, а в свете, как раз да два щелкнуть хорошенько по
курносому носику-то, так и опустит хохол``. Можешь ты себе вообразить мое
положение! Но стою, молчу, а он еще далее разъезжает: ``Я, говорит, если бы
она мне нравилась, однако, не побоялся бы на ней жениться. Я умею их
школить. Им только не надо давать потачки, так они шелковые станут. Я бы ее
скоро молчать заставил. Я бы ее то, да я бы ее то заставил делать`` --
только и слышно... Ну, ничего. -- За ужином я села между Зиной и ее мужем и
ни с кем посторонним не говорила. И простилась, и вышло все это прекрасно,
благополучно. Но уж в передней, стали мы надевать шубы и сапоги, -- вдруг
возле нас вырастают Игин и адъютант. Народу ужас сколько; ничего не
допросишься и не доищешься. Этот болванчик с своими услугами. Приносит шубы
и сапоги. Я взяла у него шубу и подаю ее своему человеку: ``Подержи, говорю,
Алексей, пожалуйста``, и сама надеваю. ``Отчего ж вы мне не позволили иметь
эту честь?`` -- вдруг обращается ко мне эта мразь. ``Какую, говорю, честь?``
-- ``Подать вам шубу``. Я совершенно холодно отвечала, что лакейские
обязанности, по моему мнению, никому не могут доставить особенной чести. --
Нет-таки, неймется! ``Зато, говорит, в иных случаях они могут доставить
очень большое удовольствие``, -- и сам осклабляется. Даже жалок он мне тут
стал, и я так-таки, совсем без всякой злости, ему буркнула, что это дело
вкуса и натуры. А он, вообрази ты себе, верно тут свою теорию насчет
укрощения нравов вспомнил; вдруг принял на себя этако
занавеской и болтаем. Он рассказывал, как дворяне сговаривались
забаллотировать предводителя, и вдруг все единогласно его выбрали снова,
посадили на кресла, подняли, понесли по зале и, остановясь перед этой дурой,
предводительшей, которая сидела на хорах, ни с того ни с сего там что-то
заорали, ура, или рады стараться.
-- Ты сошлась с Зининым мужем? -- спросила Женни.
-- Да. Он совсем не дурной человек и поумнее многих. Ну, -- продолжала
она после этого отступления, болтаем мы стоя, а за колонной, совсем почти
возле нас, начинается разговор, и слышу то мое, то твое имя. Это
ораторствовал тот белобрысый губернаторский адъютант: ``Я, говорит, ее еще
летом видел, как она только из института ехала. С нею тогда была еще
приятельница, дочь какого-то смотрителя. Прелесть, батюшка, рассказывает,
что такое. Белая, стройная, коса, говорит, такая, глаза такие, шея такая, а
плечи, плечи...``
Женни вспыхнула и прошептала:
-- Какой дурак!
-- Ну, словом, точно лошадь тебя описывает, и вдобавок, та, говорит,
совсем не то, что эта; та (то есть ты-то) совсем глупенькая... Фу, черт
возьми! -- думаю себе, что же это за наглец. А Игин его и спрашивает (он все
это Игину рассказывал): ``А какого вы мнения о Бахаревой``? -- ``Так,
говорит, девочка ничего, смазливенькая, годится``. Слышишь, годится?
Годится! Ну, знаешь, что это у них значит, на их скотском языке... Это
подлость... ``А об уме ее, о характере что вы думаете?`` -- опять спрашивает
Игин. Ничего; она, говорит, не дура, только только избалована, много о себе
думает, первой умницей себя, кажется, считает``. -- И сейчас же рассуждает:
``Но ведь это, говорит, пройдет; это там, в институте, да дома легко
прослыть умницею-то, а в свете, как раз да два щелкнуть хорошенько по
курносому носику-то, так и опустит хохол``. Можешь ты себе вообразить мое
положение! Но стою, молчу, а он еще далее разъезжает: ``Я, говорит, если бы
она мне нравилась, однако, не побоялся бы на ней жениться. Я умею их
школить. Им только не надо давать потачки, так они шелковые станут. Я бы ее
скоро молчать заставил. Я бы ее то, да я бы ее то заставил делать`` --
только и слышно... Ну, ничего. -- За ужином я села между Зиной и ее мужем и
ни с кем посторонним не говорила. И простилась, и вышло все это прекрасно,
благополучно. Но уж в передней, стали мы надевать шубы и сапоги, -- вдруг
возле нас вырастают Игин и адъютант. Народу ужас сколько; ничего не
допросишься и не доищешься. Этот болванчик с своими услугами. Приносит шубы
и сапоги. Я взяла у него шубу и подаю ее своему человеку: ``Подержи, говорю,
Алексей, пожалуйста``, и сама надеваю. ``Отчего ж вы мне не позволили иметь
эту честь?`` -- вдруг обращается ко мне эта мразь. ``Какую, говорю, честь?``
-- ``Подать вам шубу``. Я совершенно холодно отвечала, что лакейские
обязанности, по моему мнению, никому не могут доставить особенной чести. --
Нет-таки, неймется! ``Зато, говорит, в иных случаях они могут доставить
очень большое удовольствие``, -- и сам осклабляется. Даже жалок он мне тут
стал, и я так-таки, совсем без всякой злости, ему буркнула, что это дело
вкуса и натуры. А он, вообрази ты себе, верно тут свою теорию насчет
укрощения нравов вспомнил; вдруг принял на себя этако