ерносинею щеткою
покрывавший гору и уходивший по ней под самое небо; а к этому лесу,
кокетливо поворачиваясь то в ту, то в другую сторону, подбегала мелководная
речечка, заросшая по загибинам то звонким красноватым тростником, махавшим
своими переломленными листочками, то зеленосиним початником. Много этого
початника росло по мелководной речке Саванке. Вымечется этот початник, и
славно смотреть на него издали. На одних стеблях качаются развесистые
кисточки с какими-то красными узелками, точно деревенские молодки в
бахромчатых повязках. А на других стеблях все высокие, черные, бархатистые
султаны; ни дать ни взять те прежние султаны, что высоко стояли и шатались
на высоких гренадерских шапках. Смирно стоят в воздухе гордые, статные
гренадеры в высоком синем ситнике, и только более шаткие, спрятавшиеся в том
же ситнике молодочки кокетливо потряхивают своими бахромчатыми красноватыми
повязочками. А дунет ветерок, гренадеры зашатаются с какими-то решительными
намерениями, повязочки суетливо метнутся из стороны в сторону, и все это
вдруг пригнется, юркнет в густую чащу початника; наверху не останется ни
повязочки, ни султана, и только синие лопасти холостых стеблей шумят и
передвигаются, будто давая кому-то место, будто сговариваясь о секрете и
стараясь что-то укрыть от звонкого тростника, вечно шумящего своими
болтливыми листьями. Пронесется тучка, сбежит ветерок, и из густой травы
снова выпрыгивают гренадерские султаны, и за ними лениво встают и застенчиво
отряхиваются бахромчатые повязочки.
Вид этот изменялся несколько раз в год. Он не похож был на наше
описание раннею весною, когда вся пойма покрывалась мутными водами разлива;
он иначе смотрел после Петрова дня, когда по пойме лежали густые ряды
буйного сена; иначе еще позже, когда по убранному лугу раздавались то тихое
ржание сосуночка, то неистово-страстный храп спутанного жеребца и детский
крик малолетнего табунщика. Еще иначе все это смотрело позднею осенью, когда
пойма чернела и покрывалась лужами, когда черные бархатные султаны
становились белыми, седыми, когда между ними уже не мелькали бахромчатые
повязочки и самый ситник валился в воду, совершенно обнажая подопревающие
цибастые ноги гренадер. Дул седовласый Борей, и картина вступала в свою
последнюю смену: пойма блестела белым снегом, деревня резко обозначалась у
подгорья, овраг постепенно исчезал под нивелирующею рукою пушистой зимы, и
просвирнины гуси с глупою важностью делали свой променад через окаменевшую
реку. Редкий из седых гренадеров достоит до этого сурового времени и,
совершенно потерявшись, ежится бедным инвалидом до тех пор, пока просвирнина
старая гусыня подойдет к нему, дернет для своего развлечения за вымерзлую
ногу и бросит на потеху холодному ветру.
В смотрительском флигеле все спали тихим, но крепким сном, когда
меревский Наркиз заколотил кнутовищем в наглухо запертые ворота. Через
полчаса после этого стука кухарка, зевая и крестясь, вошла со свечою в
комнату Евгении Петровны.
Девушку как громом поразило известие о неожиданном и странном приезде
Лизы в Мерево. Протянув инстинктивно руку к лежавшему на стуле возле ее
кровати ночному шлафору, она совершенно растерялась и не знала, что ей
делать.
-- Прочитайте, матушка, письмо-то, -- сказала ей Пелагея. Женни бросила
шлафор и, си
покрывавший гору и уходивший по ней под самое небо; а к этому лесу,
кокетливо поворачиваясь то в ту, то в другую сторону, подбегала мелководная
речечка, заросшая по загибинам то звонким красноватым тростником, махавшим
своими переломленными листочками, то зеленосиним початником. Много этого
початника росло по мелководной речке Саванке. Вымечется этот початник, и
славно смотреть на него издали. На одних стеблях качаются развесистые
кисточки с какими-то красными узелками, точно деревенские молодки в
бахромчатых повязках. А на других стеблях все высокие, черные, бархатистые
султаны; ни дать ни взять те прежние султаны, что высоко стояли и шатались
на высоких гренадерских шапках. Смирно стоят в воздухе гордые, статные
гренадеры в высоком синем ситнике, и только более шаткие, спрятавшиеся в том
же ситнике молодочки кокетливо потряхивают своими бахромчатыми красноватыми
повязочками. А дунет ветерок, гренадеры зашатаются с какими-то решительными
намерениями, повязочки суетливо метнутся из стороны в сторону, и все это
вдруг пригнется, юркнет в густую чащу початника; наверху не останется ни
повязочки, ни султана, и только синие лопасти холостых стеблей шумят и
передвигаются, будто давая кому-то место, будто сговариваясь о секрете и
стараясь что-то укрыть от звонкого тростника, вечно шумящего своими
болтливыми листьями. Пронесется тучка, сбежит ветерок, и из густой травы
снова выпрыгивают гренадерские султаны, и за ними лениво встают и застенчиво
отряхиваются бахромчатые повязочки.
Вид этот изменялся несколько раз в год. Он не похож был на наше
описание раннею весною, когда вся пойма покрывалась мутными водами разлива;
он иначе смотрел после Петрова дня, когда по пойме лежали густые ряды
буйного сена; иначе еще позже, когда по убранному лугу раздавались то тихое
ржание сосуночка, то неистово-страстный храп спутанного жеребца и детский
крик малолетнего табунщика. Еще иначе все это смотрело позднею осенью, когда
пойма чернела и покрывалась лужами, когда черные бархатные султаны
становились белыми, седыми, когда между ними уже не мелькали бахромчатые
повязочки и самый ситник валился в воду, совершенно обнажая подопревающие
цибастые ноги гренадер. Дул седовласый Борей, и картина вступала в свою
последнюю смену: пойма блестела белым снегом, деревня резко обозначалась у
подгорья, овраг постепенно исчезал под нивелирующею рукою пушистой зимы, и
просвирнины гуси с глупою важностью делали свой променад через окаменевшую
реку. Редкий из седых гренадеров достоит до этого сурового времени и,
совершенно потерявшись, ежится бедным инвалидом до тех пор, пока просвирнина
старая гусыня подойдет к нему, дернет для своего развлечения за вымерзлую
ногу и бросит на потеху холодному ветру.
В смотрительском флигеле все спали тихим, но крепким сном, когда
меревский Наркиз заколотил кнутовищем в наглухо запертые ворота. Через
полчаса после этого стука кухарка, зевая и крестясь, вошла со свечою в
комнату Евгении Петровны.
Девушку как громом поразило известие о неожиданном и странном приезде
Лизы в Мерево. Протянув инстинктивно руку к лежавшему на стуле возле ее
кровати ночному шлафору, она совершенно растерялась и не знала, что ей
делать.
-- Прочитайте, матушка, письмо-то, -- сказала ей Пелагея. Женни бросила
шлафор и, си