де вы учились по-русски?
-- Я давно знаю. Мне нравился ваш народ и ваш язык.
-- Вы поговорите с Вязмитиновым. Он здесь, кажется, больше всех знает.
-- Какой странный этот Райнер! -- думала Женни, засыпая в своей
постельке после этого разговора.
На другой день она кормила на дворе кур и слыхала, как Вязмитинов,
взявшись с уличной стороны за кольцо их калитки, сказал:
-- Ну, прощайте, -- добрый вам путь.
-- Прощайте, -- отвечал другой голос, который на первый раз показался
Женни незнакомым.
-- Рассчитывайте на меня смело, -- говорил Вязмитинов: -- я готов на
все за движение, конечно, за такое, -- добавил он, -- которое шло бы
легальным путем.
-- Я уверен, -- отвечал голос.
-- Только легальным путем. Я не верю в успех иного движения.
-- Конечно, конечно, -- отвечал снова голос.
-- Кто с вами был здесь за воротами? -- спросила Вязмитинова Женни, не
выпуская из рук чашки с моченым горохом.
-- Райнер, -- мы с ним прощались, -- отвечал Вязмитинов. -- Очень
хороший человек.
-- Кто? Райнер?
-- Да.
-- Кажется. Что ему здесь нужно? Какие у него занятия?
-- Он путешествует.
-- А! Это у нас новость? Куда же он едет?
-- Так едет, с своим приятелем и с Помадой. А что?
-- Ничего. Он в самом деле очень образованный и очень милый человек.
-- И милый? -- с полушутливой, полуедкой улыбкой спросил Вязмитинов.
-- И милый, -- еще раз подтвердила Женни, закрасневшись и несколько
поспешно сложив свои губки.
"Глава девятнадцатая. КРЕЩЕНСКИЙ ВЕЧЕР"
На дворе рано осмерк самый сердитый зимний день и немилосердно била
сухая пурга. В двух шагах человека уже не было видно. Даже красный свет
лучин, запылавших в крестьянских хатах, можно было заметить, когда совсем уж
ткнешься носом в занесенную снегом суволоку, из которой бельмисто смотрит
обледенелое оконце. На господском дворе камергерши Меревой с самого начала
сумерек люди сбивались с дороги: вместо парадного крыльца дома попадали в
садовую калитку; идучи в мастерскую, заходили в конюшню; отправляясь к
управительнице, попадали в избу скотницы. Такая пурга была, что свету
Божьего не видно. А между тем не держала эта пурга по своим углам меревскую
дворню. Люди, вырядившись шутами, ходили толпою из флигеля во флигель, пили
водочку, где таковая обреталась, плясали, шумели, веселились. Особенно
потешал всех поваренок Ефимка, привязавший себе льняную бороду и устроивший
из подушек аршинный горб, по которому во всю мочь принимались колотить
горничные девушки, как только он, по праву святочных обычаев, запускал свои
руки за пазуху то турчанке, то цыганке, то богине в венце, вырезанном из
старого штофного кокошника барышниной кормилицы. Словом, на меревском дворе
были настоящие святки. Даже бахаревский садовник и птичница пришли сюда,
несмотря на пургу, и тоже переходили за ряжеными из кухни в людскую, из
людской в контору и так далее.
-- А у нас-то теперь, -- говорила бахаревская птичница, -- у нас скука
престрашенная... прямо сказать, настоящая Сибирь, как есть Сибирь. Мы словно
как в гробу живем. Окна в доме заперты, сугробов нанесло, что и не вылезешь:
живем старые да кволые. Все-то наши в городе, и таково-то нам часом бывает
скучно-скучно, а тут как еще псы-то ночью завоют, так инда даже будто как и
жутко станет.
Между тем как переряже
-- Я давно знаю. Мне нравился ваш народ и ваш язык.
-- Вы поговорите с Вязмитиновым. Он здесь, кажется, больше всех знает.
-- Какой странный этот Райнер! -- думала Женни, засыпая в своей
постельке после этого разговора.
На другой день она кормила на дворе кур и слыхала, как Вязмитинов,
взявшись с уличной стороны за кольцо их калитки, сказал:
-- Ну, прощайте, -- добрый вам путь.
-- Прощайте, -- отвечал другой голос, который на первый раз показался
Женни незнакомым.
-- Рассчитывайте на меня смело, -- говорил Вязмитинов: -- я готов на
все за движение, конечно, за такое, -- добавил он, -- которое шло бы
легальным путем.
-- Я уверен, -- отвечал голос.
-- Только легальным путем. Я не верю в успех иного движения.
-- Конечно, конечно, -- отвечал снова голос.
-- Кто с вами был здесь за воротами? -- спросила Вязмитинова Женни, не
выпуская из рук чашки с моченым горохом.
-- Райнер, -- мы с ним прощались, -- отвечал Вязмитинов. -- Очень
хороший человек.
-- Кто? Райнер?
-- Да.
-- Кажется. Что ему здесь нужно? Какие у него занятия?
-- Он путешествует.
-- А! Это у нас новость? Куда же он едет?
-- Так едет, с своим приятелем и с Помадой. А что?
-- Ничего. Он в самом деле очень образованный и очень милый человек.
-- И милый? -- с полушутливой, полуедкой улыбкой спросил Вязмитинов.
-- И милый, -- еще раз подтвердила Женни, закрасневшись и несколько
поспешно сложив свои губки.
"Глава девятнадцатая. КРЕЩЕНСКИЙ ВЕЧЕР"
На дворе рано осмерк самый сердитый зимний день и немилосердно била
сухая пурга. В двух шагах человека уже не было видно. Даже красный свет
лучин, запылавших в крестьянских хатах, можно было заметить, когда совсем уж
ткнешься носом в занесенную снегом суволоку, из которой бельмисто смотрит
обледенелое оконце. На господском дворе камергерши Меревой с самого начала
сумерек люди сбивались с дороги: вместо парадного крыльца дома попадали в
садовую калитку; идучи в мастерскую, заходили в конюшню; отправляясь к
управительнице, попадали в избу скотницы. Такая пурга была, что свету
Божьего не видно. А между тем не держала эта пурга по своим углам меревскую
дворню. Люди, вырядившись шутами, ходили толпою из флигеля во флигель, пили
водочку, где таковая обреталась, плясали, шумели, веселились. Особенно
потешал всех поваренок Ефимка, привязавший себе льняную бороду и устроивший
из подушек аршинный горб, по которому во всю мочь принимались колотить
горничные девушки, как только он, по праву святочных обычаев, запускал свои
руки за пазуху то турчанке, то цыганке, то богине в венце, вырезанном из
старого штофного кокошника барышниной кормилицы. Словом, на меревском дворе
были настоящие святки. Даже бахаревский садовник и птичница пришли сюда,
несмотря на пургу, и тоже переходили за ряжеными из кухни в людскую, из
людской в контору и так далее.
-- А у нас-то теперь, -- говорила бахаревская птичница, -- у нас скука
престрашенная... прямо сказать, настоящая Сибирь, как есть Сибирь. Мы словно
как в гробу живем. Окна в доме заперты, сугробов нанесло, что и не вылезешь:
живем старые да кволые. Все-то наши в городе, и таково-то нам часом бывает
скучно-скучно, а тут как еще псы-то ночью завоют, так инда даже будто как и
жутко станет.
Между тем как переряже