онечно, не так.
-- Как же это ты и Зину Бахареву уважаешь, и Соньку, и Лизу, и поповну
молодую, и Гловацкую?
-- Эко напутал!
-- Чего? да разве ты не во всех в них влюблен? Как есть во всех. Такой
уж ты, брат, сердечкин, и я тебя не осуждаю. Тебе хочется любить, ты вот
распяться бы хотел за женщину, а никак это у тебя не выходит. Никто ни твоей
любви, ни твоих жертв не принимает, вот ты и ищешь все своих идеалов. Какое
тут, черт, уважение. Разве, уважая Лизу Бахареву, можно уважать Зинку, или,
уважая поповну, рядом с ней можно уважать Гловацкую?
-- Да к чему ты их всех путаешь?
-- Власть, братец мой, такую имею, и ничем ты мне этого возбранить не
можешь, потому что рыльце у тебя в пуху.
Доктор встал с постели, набил себе дорожную трубку, потом выпил рюмку
водки и, перекусив огурец, снова повалился на постель.
-- Все это, братец мой, Юстин Феликсович, я предпринимаю в видах
ближайшего достижения твоего благополучия, -- произнес он, раскуривая
трубку.
-- Благодарю покорно, -- процедил сквозь зубы Помада, не прекращая
своей бесконечной прогулки.
-- И должен благодарить, потому что эта идеальность тебя до добра не
доведет. Так вот и просидишь всю жизнь на меревском дворе, мечтая о любви и
самоотвержении, которых на твое горе здесь принять-то некому.
-- Ну и просижу, -- спокойно отвечал Помада.
-- Просидишь? -- Ну и сиди, прей.
Помада молчал.
-- Отличная жизнь, -- продолжал иронически доктор, -- и преполезная
тоже! Летом около барышень цветочки нюхает, а зиму, в ожидании этого летнего
блаженства, бегает по своему чулану, как полевой волк в клетке зверинца. Ты
мне верь; я тебе ведь без всяких шуток говорю, что ты дуреть стал: ты таки и
одуреешь.
-- Какой был, таков и есть, -- опять процедил Помада, видимо тяготясь
этим разговором и всячески желая его окончить.
-- Нет, не таков. Ты еще осенью был человеком, подававшим надежды
проснуться, а теперь, как Бахаревы уехали, ты совсем -- шут тебя знает, на
что ты похож -- бестолков совсем, милый мой, становишься. Я думал, что
Лизавета Егоровна тебя повернет своей живостью, а ты, верно, только и
способен миндальничать.
Помада продолжал помахивать у своего носа еловою веточкой и молчал,
выдерживая свое достоинство.
Доктор встал, выпил еще рюмку водки и стал раздеваться.
-- У человека факты живые перед глазами, а он уж и их не видит, --
говорил Розанов, снимая с себя сапоги. -- Стану я факты отрицать, не выживши
из ума! Просто одуреваешь ты, Помада, просто одуреваешь.
-- Это ты отрицатель-то, а не я. Я все признаю, я многое признаю, чего
ты не хочешь допустить.
-- Например, любовь, происходящую из уважения? -- смеясь, спросил
доктор.
-- Да что тебе далось нынче это уважение! -- воскликнул Помада
несколько горячее обыкновенного.
-- Сердишься! ну, значит, ты неправ. А ты не сердись-ка, ты дай вот я с
тебя показание сниму и сейчас докажу тебе, что ты неправ. Хочешь ли и можешь
ли отвечать?
-- Да я не знаю, о чем ты хочешь спрашивать.
-- Повар Павел любит свою жену или нет?
-- Кто же его знает?
-- Ну, я тебе скажу, что и он ее любит и она его любит. А теперь ты мне
скажи, дерутся они или нет?
-- Ну, дерутся.
-- Так и запишем. -- Теперь Васенка любит мельника Родиона или не
любит?
-- Да черт знает, о чем ты спрашив
-- Как же это ты и Зину Бахареву уважаешь, и Соньку, и Лизу, и поповну
молодую, и Гловацкую?
-- Эко напутал!
-- Чего? да разве ты не во всех в них влюблен? Как есть во всех. Такой
уж ты, брат, сердечкин, и я тебя не осуждаю. Тебе хочется любить, ты вот
распяться бы хотел за женщину, а никак это у тебя не выходит. Никто ни твоей
любви, ни твоих жертв не принимает, вот ты и ищешь все своих идеалов. Какое
тут, черт, уважение. Разве, уважая Лизу Бахареву, можно уважать Зинку, или,
уважая поповну, рядом с ней можно уважать Гловацкую?
-- Да к чему ты их всех путаешь?
-- Власть, братец мой, такую имею, и ничем ты мне этого возбранить не
можешь, потому что рыльце у тебя в пуху.
Доктор встал с постели, набил себе дорожную трубку, потом выпил рюмку
водки и, перекусив огурец, снова повалился на постель.
-- Все это, братец мой, Юстин Феликсович, я предпринимаю в видах
ближайшего достижения твоего благополучия, -- произнес он, раскуривая
трубку.
-- Благодарю покорно, -- процедил сквозь зубы Помада, не прекращая
своей бесконечной прогулки.
-- И должен благодарить, потому что эта идеальность тебя до добра не
доведет. Так вот и просидишь всю жизнь на меревском дворе, мечтая о любви и
самоотвержении, которых на твое горе здесь принять-то некому.
-- Ну и просижу, -- спокойно отвечал Помада.
-- Просидишь? -- Ну и сиди, прей.
Помада молчал.
-- Отличная жизнь, -- продолжал иронически доктор, -- и преполезная
тоже! Летом около барышень цветочки нюхает, а зиму, в ожидании этого летнего
блаженства, бегает по своему чулану, как полевой волк в клетке зверинца. Ты
мне верь; я тебе ведь без всяких шуток говорю, что ты дуреть стал: ты таки и
одуреешь.
-- Какой был, таков и есть, -- опять процедил Помада, видимо тяготясь
этим разговором и всячески желая его окончить.
-- Нет, не таков. Ты еще осенью был человеком, подававшим надежды
проснуться, а теперь, как Бахаревы уехали, ты совсем -- шут тебя знает, на
что ты похож -- бестолков совсем, милый мой, становишься. Я думал, что
Лизавета Егоровна тебя повернет своей живостью, а ты, верно, только и
способен миндальничать.
Помада продолжал помахивать у своего носа еловою веточкой и молчал,
выдерживая свое достоинство.
Доктор встал, выпил еще рюмку водки и стал раздеваться.
-- У человека факты живые перед глазами, а он уж и их не видит, --
говорил Розанов, снимая с себя сапоги. -- Стану я факты отрицать, не выживши
из ума! Просто одуреваешь ты, Помада, просто одуреваешь.
-- Это ты отрицатель-то, а не я. Я все признаю, я многое признаю, чего
ты не хочешь допустить.
-- Например, любовь, происходящую из уважения? -- смеясь, спросил
доктор.
-- Да что тебе далось нынче это уважение! -- воскликнул Помада
несколько горячее обыкновенного.
-- Сердишься! ну, значит, ты неправ. А ты не сердись-ка, ты дай вот я с
тебя показание сниму и сейчас докажу тебе, что ты неправ. Хочешь ли и можешь
ли отвечать?
-- Да я не знаю, о чем ты хочешь спрашивать.
-- Повар Павел любит свою жену или нет?
-- Кто же его знает?
-- Ну, я тебе скажу, что и он ее любит и она его любит. А теперь ты мне
скажи, дерутся они или нет?
-- Ну, дерутся.
-- Так и запишем. -- Теперь Васенка любит мельника Родиона или не
любит?
-- Да черт знает, о чем ты спрашив