тверней
небольших саврасых вяток.
За столом сидела вся семья и Юстин Помада, несколько бледный и
несколько растерянный. У Ольги Сергевны и Зины глаза были наплаканы до
опухоли век; Софи тоже была не в своей тарелке. Одна Лиза сидела ровно и
спокойно, как будто чужое лицо, до которою прямым образом нимало не касаются
никакие домашние дрязги. Егор Николаевич был тверд тою своеобычною
решимостью, до которой он доходил после долгих уклонений и с которой уж зато
его свернуть было невозможно, если его раз перепилили. Теперь он ел за
четверых и не обращал ни на кого ни малейшего внимания.
Зина была одета в очень кокетливо сшитое дорожное холстинковое платье;
все прочие были в своих обыкновенных нарядах. Пружина безмятежного приюта
действовала: Зина уезжала к мужу. Она энергически протестовала против своей
высылки, еще энергичнее протестовала против этого мать ее, но всех
энергичнее был Егор Николаевич. Объявив свою непреклонную волю, он ушел в
кабинет, многозначительно хлопнул дверью, велел кучерам запрягать карету, а
горничной девушке Зины укладывать ее вещи. Бахарев отдал эти распоряжения
таким тоном, что Ольга Сергеевна только проговорила:
-- Собирайся, Зиночка.
И люди стали перешептываться:
-- Тс! барин гневен!
Правду говоря, однако, всех тяжелее в этот день была роль самого
добросердого барина и всех приятнее роль Зины. Ей давно смерть хотелось
возвратиться к мужу, и теперь она получила разом два удовольствия: надевала
на себя венок страдалицы и возвращалась к мужу, якобы не по собственной
воле, имея, однако, в виду все приятные стороны совместного житья с мужем,
которыми весьма дорожила ее натура, не уважавшая капризов распущенного
разума.
Рада была Зина, когда лошади тронули ее от отцовского крыльца, рад был
и Егор Николаевич, что он выдержал и поставил на своем.
``Бахаревская кровь, -- думал он, -- бахаревская кровь, терпение,
настойчивость: я Бахарев, я настоящий Бахарев``.
-- Мнишек! -- крикнул он, подумавши это. -- Позвать мне Марину.
Явилась Абрамовна.
-- Лизочкины вещи перенесть в Зинину комнату и устроить ей там все как
следует, -- скомандовал Бахарев. Марина Абрамовна молча поглядывала то на
Егора Николаевича, то на его жену.
-- Слышишь? -- спросил Егор Николаевич.
-- Слушаю-с, -- отвечала старуха.
-- Ну и делай.
-- Егор! -- простонала Ольга Сергеевна.
-- Что-с? -- отрывисто спросил Бахарев.
-- Это можно после.
-- Это можно и сейчас.
-- Где же будет помещаться Зина?
-- У мужа.
-- Но у нее не будет комнаты.
-- Мужнин дом велик. Пока ребят не нарожала еще, две семьи разместить
можно.
-- Но для приезда.
-- А! ну да. Мнишек, устрой так, чтобы Зиночке было хорошо в приезд
остановиться в теперешней Лизиной комнатке.
-- Слушаю-с -- снова, посматривая на всех, проговорила старуха
Абрамовна.
-- Ну, иди.
Абрамовна вышла.
-- Как же это можно, Егор Николаевич, поместить Зину в проходной
комнате? -- запротестовала Ольга Сергеевна.
-- Ба! А Лизу можно поместить?
-- Лиза ребенок.
-- Ну так что ж?
-- Она еще недавно в общих дортуарах спала.
-- А Зина?
-- Что ж, Зине, по вашему распоряжению, теперь негде и спать будет.
-- Негде? негде? -- с азартом спросил Бахарев.
-- Конечно, негде, -- прос
небольших саврасых вяток.
За столом сидела вся семья и Юстин Помада, несколько бледный и
несколько растерянный. У Ольги Сергевны и Зины глаза были наплаканы до
опухоли век; Софи тоже была не в своей тарелке. Одна Лиза сидела ровно и
спокойно, как будто чужое лицо, до которою прямым образом нимало не касаются
никакие домашние дрязги. Егор Николаевич был тверд тою своеобычною
решимостью, до которой он доходил после долгих уклонений и с которой уж зато
его свернуть было невозможно, если его раз перепилили. Теперь он ел за
четверых и не обращал ни на кого ни малейшего внимания.
Зина была одета в очень кокетливо сшитое дорожное холстинковое платье;
все прочие были в своих обыкновенных нарядах. Пружина безмятежного приюта
действовала: Зина уезжала к мужу. Она энергически протестовала против своей
высылки, еще энергичнее протестовала против этого мать ее, но всех
энергичнее был Егор Николаевич. Объявив свою непреклонную волю, он ушел в
кабинет, многозначительно хлопнул дверью, велел кучерам запрягать карету, а
горничной девушке Зины укладывать ее вещи. Бахарев отдал эти распоряжения
таким тоном, что Ольга Сергеевна только проговорила:
-- Собирайся, Зиночка.
И люди стали перешептываться:
-- Тс! барин гневен!
Правду говоря, однако, всех тяжелее в этот день была роль самого
добросердого барина и всех приятнее роль Зины. Ей давно смерть хотелось
возвратиться к мужу, и теперь она получила разом два удовольствия: надевала
на себя венок страдалицы и возвращалась к мужу, якобы не по собственной
воле, имея, однако, в виду все приятные стороны совместного житья с мужем,
которыми весьма дорожила ее натура, не уважавшая капризов распущенного
разума.
Рада была Зина, когда лошади тронули ее от отцовского крыльца, рад был
и Егор Николаевич, что он выдержал и поставил на своем.
``Бахаревская кровь, -- думал он, -- бахаревская кровь, терпение,
настойчивость: я Бахарев, я настоящий Бахарев``.
-- Мнишек! -- крикнул он, подумавши это. -- Позвать мне Марину.
Явилась Абрамовна.
-- Лизочкины вещи перенесть в Зинину комнату и устроить ей там все как
следует, -- скомандовал Бахарев. Марина Абрамовна молча поглядывала то на
Егора Николаевича, то на его жену.
-- Слышишь? -- спросил Егор Николаевич.
-- Слушаю-с, -- отвечала старуха.
-- Ну и делай.
-- Егор! -- простонала Ольга Сергеевна.
-- Что-с? -- отрывисто спросил Бахарев.
-- Это можно после.
-- Это можно и сейчас.
-- Где же будет помещаться Зина?
-- У мужа.
-- Но у нее не будет комнаты.
-- Мужнин дом велик. Пока ребят не нарожала еще, две семьи разместить
можно.
-- Но для приезда.
-- А! ну да. Мнишек, устрой так, чтобы Зиночке было хорошо в приезд
остановиться в теперешней Лизиной комнатке.
-- Слушаю-с -- снова, посматривая на всех, проговорила старуха
Абрамовна.
-- Ну, иди.
Абрамовна вышла.
-- Как же это можно, Егор Николаевич, поместить Зину в проходной
комнате? -- запротестовала Ольга Сергеевна.
-- Ба! А Лизу можно поместить?
-- Лиза ребенок.
-- Ну так что ж?
-- Она еще недавно в общих дортуарах спала.
-- А Зина?
-- Что ж, Зине, по вашему распоряжению, теперь негде и спать будет.
-- Негде? негде? -- с азартом спросил Бахарев.
-- Конечно, негде, -- прос