нные дворовые слонялись по меревскому двору, а
серые облачные столбы сухого снега, вздымаясь, гуляли по полям и дорогам,
сквозь промерзлое окно в комнате Юстина Помады постоянно мелькала взад и
вперед одна и та же темная фигура. Эта фигура был сам Помада. Он ходил из
угла в угол по своему чулану и то ворошил свою шевелюру, то нюхал зеленую
веточку ели или мотал ею у себя под носом. На столе у него горела сальная
свечка, распространяя вокруг себя не столько света, сколько зловония; на
лежанке чуть-чуть пищал угасавший самовар, и тут же стоял графин с водкой и
большая деревянная чашка соленых и несколько промерзлых огурцов.
-- Во-первых, истинная любовь скромна и стыдлива, а во-вторых, любовь
не может быть без уважения, -- произнес Помада, не прекращая своей прогулки.
-- Рассказывай, -- возразил голос с кровати.
Теперь только, когда этот голос изобличил присутствие в комнате Помады
еще одного существа, можно было рассмотреть, что на постели Помады,
преспокойно растянувшись, лежал человек в дубленом коротком полушубке и,
закинув ногу на ногу, преспокойно курил довольно гадкую сигару.
Всматриваясь в эту фигуру, вы узнавали в нем доктора Розанова. Он
сегодня ехал со следствия, завернул к Помаде, а тут поднялась кура, и он
остался у него до утра.
-- Это верно, -- говорил Помада, как бы еще раз обдумав высказанное
положение и убедившись в его совершенной непогрешимости.
-- Как не верно! -- иронически заметил доктор.
-- Белинский пишет, что любовь тогда чувство почтенное, когда предмет
этой любви достоин уважения.
-- Из чего и следует, что и Белинский мог провираться.
-- Ну, у тебя все провираются.
-- А все!
-- Ну, можно ли любить женщину, которую ты не уважаешь, которой не
веришь?
-- Не о чем и спрашивать, Стало быть можно, когда люди любят.
-- Люди черти, люди и водку любят.
-- Дура ты, Помада, право, дура, и дураком-то тебя назвать грех.
Доктор замолк.
-- Терпеть я тебя не могу за эту дрянную манеру.
Какого ты черта все идеальничаешь?
-- Оставь уж лучше, чем ругаться, -- заметил, обидясь, Помада.
-- Нет, в самом деле?
-- А в самом деле, оставим этот разговор, да и только.
-- И это можно, но ты мне только скажи вот: ты с уважением любишь или
нет?
-- Я никого не люблю исключительной любовью.
-- Что врать! Сам сто раз сознавался, то в Катеньку, то в Машеньку, то
в Сашеньку, а уж вечно врезавшись... То есть ведь такой козел
сладострастный, что и вообразить невозможно. Вспыхнет как порох от каждого
женского платья, и пошел идеализировать. А корень всех этих привязанностей
совсем сидит не в уважении.
-- А в чем же, по-твоему?
-- Ну уж, брат, не в уважении.
-- По-твоему, небось, черт знает в чем... в твоих грязных наклонностях.
-- Те-те-те! ты, брат, о грязных-то наклонностях не фордыбачь. Против
природы не пойдешь, а пойдешь, так дураком и выйдешь. Да твое-то дело для
меня объясняется вовсе не одними этими, как ты говоришь, грязными
побуждениями. Я даже думаю, что ты, пожалуй, -- черт тебя знает, -- ты,
может быть, и действительно способен любить так, как люди не любят. Но все
ты любишь-то не за то, что уважаешь. Ты прежде вот, я говорю, врежешься, а
потом и пошел додумывать своей богине всякие неземные и земные добродетели.
Ну, не так что ли?
-- К
серые облачные столбы сухого снега, вздымаясь, гуляли по полям и дорогам,
сквозь промерзлое окно в комнате Юстина Помады постоянно мелькала взад и
вперед одна и та же темная фигура. Эта фигура был сам Помада. Он ходил из
угла в угол по своему чулану и то ворошил свою шевелюру, то нюхал зеленую
веточку ели или мотал ею у себя под носом. На столе у него горела сальная
свечка, распространяя вокруг себя не столько света, сколько зловония; на
лежанке чуть-чуть пищал угасавший самовар, и тут же стоял графин с водкой и
большая деревянная чашка соленых и несколько промерзлых огурцов.
-- Во-первых, истинная любовь скромна и стыдлива, а во-вторых, любовь
не может быть без уважения, -- произнес Помада, не прекращая своей прогулки.
-- Рассказывай, -- возразил голос с кровати.
Теперь только, когда этот голос изобличил присутствие в комнате Помады
еще одного существа, можно было рассмотреть, что на постели Помады,
преспокойно растянувшись, лежал человек в дубленом коротком полушубке и,
закинув ногу на ногу, преспокойно курил довольно гадкую сигару.
Всматриваясь в эту фигуру, вы узнавали в нем доктора Розанова. Он
сегодня ехал со следствия, завернул к Помаде, а тут поднялась кура, и он
остался у него до утра.
-- Это верно, -- говорил Помада, как бы еще раз обдумав высказанное
положение и убедившись в его совершенной непогрешимости.
-- Как не верно! -- иронически заметил доктор.
-- Белинский пишет, что любовь тогда чувство почтенное, когда предмет
этой любви достоин уважения.
-- Из чего и следует, что и Белинский мог провираться.
-- Ну, у тебя все провираются.
-- А все!
-- Ну, можно ли любить женщину, которую ты не уважаешь, которой не
веришь?
-- Не о чем и спрашивать, Стало быть можно, когда люди любят.
-- Люди черти, люди и водку любят.
-- Дура ты, Помада, право, дура, и дураком-то тебя назвать грех.
Доктор замолк.
-- Терпеть я тебя не могу за эту дрянную манеру.
Какого ты черта все идеальничаешь?
-- Оставь уж лучше, чем ругаться, -- заметил, обидясь, Помада.
-- Нет, в самом деле?
-- А в самом деле, оставим этот разговор, да и только.
-- И это можно, но ты мне только скажи вот: ты с уважением любишь или
нет?
-- Я никого не люблю исключительной любовью.
-- Что врать! Сам сто раз сознавался, то в Катеньку, то в Машеньку, то
в Сашеньку, а уж вечно врезавшись... То есть ведь такой козел
сладострастный, что и вообразить невозможно. Вспыхнет как порох от каждого
женского платья, и пошел идеализировать. А корень всех этих привязанностей
совсем сидит не в уважении.
-- А в чем же, по-твоему?
-- Ну уж, брат, не в уважении.
-- По-твоему, небось, черт знает в чем... в твоих грязных наклонностях.
-- Те-те-те! ты, брат, о грязных-то наклонностях не фордыбачь. Против
природы не пойдешь, а пойдешь, так дураком и выйдешь. Да твое-то дело для
меня объясняется вовсе не одними этими, как ты говоришь, грязными
побуждениями. Я даже думаю, что ты, пожалуй, -- черт тебя знает, -- ты,
может быть, и действительно способен любить так, как люди не любят. Но все
ты любишь-то не за то, что уважаешь. Ты прежде вот, я говорю, врежешься, а
потом и пошел додумывать своей богине всякие неземные и земные добродетели.
Ну, не так что ли?
-- К