тонала Ольга Сергеевна.
-- У мужа в спальне, -- полушепотом и с грозным придыханием произнес
Егор Николаевич.
-- Ах, Боже мой!..
-- Что-с?
-- Ну, а на случай приезда?
-- О! на случай приезда довольно и Лизиной комнаты. Если Лизе для
постоянного житья ее довольно, то уж для приезда-то довольно ее и чересчур.
-- Что ж, устроено все? -- переспросил Бахарев Абрамовну, сидя за
вечерним чаем.
Абрамовна молчала.
-- Не устроено еще? -- переспросил Бахарев.
-- Завтра можно, Егор Николаевич, -- ответила за Абрамовну Ольга
Сергеевна.
Бахарев допил стакан, встал и спокойно сказал:
-- Лиза! иди-ка к себе. Мы перенесем тебя с Юстином Феликсовичем.
И пошли, и перенесли все Лизино в спокойную, удаленную от всякого шума
комнату Зины, а Зинины вещи довольно уютно уставили в бывшей комнате Лизы. И
все это своими руками.
-- Вот, живи, Лизочек, -- возгласил Егор Николаевич, усевшись отдохнуть
на табурете в новом помещении Лизы, когда тут все уже было уставлено и
приведено в порядок.
Лиза, хранившая мертвое молчание во время сегодняшних распоряжений, при
этих словах встала и поцеловала отцовскую руку.
-- Живи, голубка. Книги будут, и покой тебе будет.
-- Я завтра полочки тут для книг привешу, -- проговорил Помада,
сидевший тут же на ящике в углу, и на следующее утро он явился с тремя
книжными полочками на ремне и большою, закрытою зеленою бумагою клеткою, в
которой сидел курский соловей. Полки Помада повесил по стенке, а клетку с
курским соловьем под окном.
-- Отлично теперь, Лизавета Егоровна! -- произнес он, забив последний
гвоздь и отойдя к двери.
-- Отлично, Юстин Феликсович, -- отвечала Лиза и стала уставлять на
полки свои книжечки.
Так и зажила Лиза Бахарева.
Став один раз вразрез с матерью и сестрами, она не умела с ними сойтись
снова, а они этого и не исками. Отец стоял за нее, но не умел найти ее
прямой симпатии. С Женни она видалась не часто, и то на самое короткое
время. Она видела, что у матери и сестер есть предубеждение против всех ее
прежних привязанностей, и писала Гловацкой: ``Ты, Женька, не подумай, что я
тебя разлюбила! Я те6я всегда буду любить. Но ты знаешь, как мне скверно, и
я не хочу, чтобы это скверное стало еще сквернее. А я тебя крепко люблю. Ты
не сердись, что я к тебе не езжу! Меня теперь и пустили бы, да я теперь не
хочу этой милости . Ты приезжай ко мне. У меня теперь хорошо, а пока пришли
мне книг. У меня есть три журнала, да что ж это!``
Женни брала у Вязмитинова для Лизы Гизо, Маколея, Милля, Шлоссера. Все
это она посылала к Лизе и только дивилась, так как скоро все это
возвращалось с лаконическою надписью карандашом: ``читала``, ``читала``,
``читала``.
-- Давайте еще, -- просила Женни Вязмитинова.
-- Право, уж ничего более нет, -- отвечал учитель.
-- Хотите политическую экономию послать? -- спрашивал Зарницын.
-- Или логику Гегеля, -- шутя добавлял Вязмитинов.
-- Давайте, давайте, -- отвечала Женни.
И ехали эти книжки шутки ради в Мерево, а оттуда возвращались с
лаконическими надписями: ``читала``, ``читала``.
-- Лиза, что это ты делаешь? -- спрашивала Гловацкая.
-- Что, дружок мой?
-- Ты будешь синим чулком.
-- Отчего?
-- Что ты все глотаешь?
-- А! это ты о книгах?
-- Да, о книгах.
-- Я люблю
-- У мужа в спальне, -- полушепотом и с грозным придыханием произнес
Егор Николаевич.
-- Ах, Боже мой!..
-- Что-с?
-- Ну, а на случай приезда?
-- О! на случай приезда довольно и Лизиной комнаты. Если Лизе для
постоянного житья ее довольно, то уж для приезда-то довольно ее и чересчур.
-- Что ж, устроено все? -- переспросил Бахарев Абрамовну, сидя за
вечерним чаем.
Абрамовна молчала.
-- Не устроено еще? -- переспросил Бахарев.
-- Завтра можно, Егор Николаевич, -- ответила за Абрамовну Ольга
Сергеевна.
Бахарев допил стакан, встал и спокойно сказал:
-- Лиза! иди-ка к себе. Мы перенесем тебя с Юстином Феликсовичем.
И пошли, и перенесли все Лизино в спокойную, удаленную от всякого шума
комнату Зины, а Зинины вещи довольно уютно уставили в бывшей комнате Лизы. И
все это своими руками.
-- Вот, живи, Лизочек, -- возгласил Егор Николаевич, усевшись отдохнуть
на табурете в новом помещении Лизы, когда тут все уже было уставлено и
приведено в порядок.
Лиза, хранившая мертвое молчание во время сегодняшних распоряжений, при
этих словах встала и поцеловала отцовскую руку.
-- Живи, голубка. Книги будут, и покой тебе будет.
-- Я завтра полочки тут для книг привешу, -- проговорил Помада,
сидевший тут же на ящике в углу, и на следующее утро он явился с тремя
книжными полочками на ремне и большою, закрытою зеленою бумагою клеткою, в
которой сидел курский соловей. Полки Помада повесил по стенке, а клетку с
курским соловьем под окном.
-- Отлично теперь, Лизавета Егоровна! -- произнес он, забив последний
гвоздь и отойдя к двери.
-- Отлично, Юстин Феликсович, -- отвечала Лиза и стала уставлять на
полки свои книжечки.
Так и зажила Лиза Бахарева.
Став один раз вразрез с матерью и сестрами, она не умела с ними сойтись
снова, а они этого и не исками. Отец стоял за нее, но не умел найти ее
прямой симпатии. С Женни она видалась не часто, и то на самое короткое
время. Она видела, что у матери и сестер есть предубеждение против всех ее
прежних привязанностей, и писала Гловацкой: ``Ты, Женька, не подумай, что я
тебя разлюбила! Я те6я всегда буду любить. Но ты знаешь, как мне скверно, и
я не хочу, чтобы это скверное стало еще сквернее. А я тебя крепко люблю. Ты
не сердись, что я к тебе не езжу! Меня теперь и пустили бы, да я теперь не
хочу этой милости . Ты приезжай ко мне. У меня теперь хорошо, а пока пришли
мне книг. У меня есть три журнала, да что ж это!``
Женни брала у Вязмитинова для Лизы Гизо, Маколея, Милля, Шлоссера. Все
это она посылала к Лизе и только дивилась, так как скоро все это
возвращалось с лаконическою надписью карандашом: ``читала``, ``читала``,
``читала``.
-- Давайте еще, -- просила Женни Вязмитинова.
-- Право, уж ничего более нет, -- отвечал учитель.
-- Хотите политическую экономию послать? -- спрашивал Зарницын.
-- Или логику Гегеля, -- шутя добавлял Вязмитинов.
-- Давайте, давайте, -- отвечала Женни.
И ехали эти книжки шутки ради в Мерево, а оттуда возвращались с
лаконическими надписями: ``читала``, ``читала``.
-- Лиза, что это ты делаешь? -- спрашивала Гловацкая.
-- Что, дружок мой?
-- Ты будешь синим чулком.
-- Отчего?
-- Что ты все глотаешь?
-- А! это ты о книгах?
-- Да, о книгах.
-- Я люблю