читать.
-- Но нужно читать что-нибудь одно. Вязмитинов говорит, что непременно
нужно читать с системой, и я это чувствую.
-- Ты что же читаешь?
-- Я читаю одни исторические сочинения.
-- Это хорошо.
-- А ты?
-- Я читаю все. Я терпеть не могу систем. Я очень люблю заниматься так,
как занимаюсь. Я хочу жить без указки всегда и во всем.
И так жила Лиза до осени, до Покрова, а на Покров у них был прощальный
деревенский вечер, за которым следовал отъезд в губернский город на целую
зиму.
На этом прощальном вечере гостей было со всех волостей. Были и гусары,
и помещики либеральные, и помещики из непосредственных натур, и дамы
уродливые, и дамы хорошенькие, сочные, аппетитные и довольно решительные.
Егор Николаевич ходил лично приглашать к себе камергершу Мереву, но она,
вместо ответа на его приглашение, спросила:
-- А Кожухова будет у тебя?
-- Будет, -- отвечал Бахарев.
-- И князь будет?
-- Как же, будет.
-- Ну, батюшка, так что ж ты хочешь разве, чтоб на твоем вечере скандал
был?
-- Боже спаси!
-- То-то, я ведь не утерплю, спрошу эту мадам, где она своего мужа
дела? Я его мальчиком знала и любила. Я не могу, видя ее, лишить себя случая
дать ей давно следующую пощечину. Так лучше, батюшка, и не зови меня.
Смотритель и Вязмитинов с Зарницыным были на вечере, но держались как-то в
сторонке, а доктор обещал быть, но не приехал. Лиза и здесь, по обыкновению,
избегала всяких разговоров и, нехотя протанцевав две кадрили, ушла в свою
комнату с Женей.
-- Кто этот молоденький господин приезжий? -- спросила она Женни об
одном из гостей.
-- Который?
-- Черный, молоденький.
-- Какой-то Пархоменко.
-- Нет, о Пархоменке я слышала, а этот иностранец.
-- Какой-то Райнер.
-- Что он такое?
-- Бог его знает.
-- Откуда они? Из Петербурга?
-- Да.
-- У кого они гостят?
-- Бог их знает.
-- Этот Пархоменко дурачок.
-- Кажется.
-- А Райнер?
-- Не знаю.
-- Чего бы ему сюда с дураками? -- убирая косу, проговорила Лиза и
легла с Женею спать под звуки беспощадно разбиваемого внизу фортепиано.
Лиза уже совсем эмансипировалась из-под домашнего влияния и на таких
положениях уехала на третий день после прощального вечера совсем со своею
семьею в губернский город.
-- А хорошо, папа, устроилась теперь Лиза, -- говорила отцу Женни,
едучи с ним на другой день домой.
-- Ну... -- промычал Гловацкий и ничего не сказал.
Вечером в этот же день у них был Пархоменко и Райнер.
Пархоменко все дергал носом, колупал пальцем глаз и говорил о
необходимости совершенно иных во всем порядков и разных противостояний
консерваторам. Райнер много рассказывал Женни о чужих краях, а в особенности
об Англии, в которой он долго жил и которую очень хорошо знал.
-- Боже! я там всегда видела верх благоустройства, -- говорила ему
Женни.
-- И неправомерности, -- отвечал Райнер.
-- Там свобода.
-- Номинальная. Свобода протестовать против голода и умирать без хлеба,
-- спокойно отвечал Райнер.
-- А все же свобода.
-- Да. Свобода голодного рабства.
-- А у нас?
-- У вас есть будущее: у вас меньше вредных преданий.
-- У нас невежество.
-- На дело готовы скорее люди односторонние, чем переворачивающие все
на все стороны.
-- Г
-- Но нужно читать что-нибудь одно. Вязмитинов говорит, что непременно
нужно читать с системой, и я это чувствую.
-- Ты что же читаешь?
-- Я читаю одни исторические сочинения.
-- Это хорошо.
-- А ты?
-- Я читаю все. Я терпеть не могу систем. Я очень люблю заниматься так,
как занимаюсь. Я хочу жить без указки всегда и во всем.
И так жила Лиза до осени, до Покрова, а на Покров у них был прощальный
деревенский вечер, за которым следовал отъезд в губернский город на целую
зиму.
На этом прощальном вечере гостей было со всех волостей. Были и гусары,
и помещики либеральные, и помещики из непосредственных натур, и дамы
уродливые, и дамы хорошенькие, сочные, аппетитные и довольно решительные.
Егор Николаевич ходил лично приглашать к себе камергершу Мереву, но она,
вместо ответа на его приглашение, спросила:
-- А Кожухова будет у тебя?
-- Будет, -- отвечал Бахарев.
-- И князь будет?
-- Как же, будет.
-- Ну, батюшка, так что ж ты хочешь разве, чтоб на твоем вечере скандал
был?
-- Боже спаси!
-- То-то, я ведь не утерплю, спрошу эту мадам, где она своего мужа
дела? Я его мальчиком знала и любила. Я не могу, видя ее, лишить себя случая
дать ей давно следующую пощечину. Так лучше, батюшка, и не зови меня.
Смотритель и Вязмитинов с Зарницыным были на вечере, но держались как-то в
сторонке, а доктор обещал быть, но не приехал. Лиза и здесь, по обыкновению,
избегала всяких разговоров и, нехотя протанцевав две кадрили, ушла в свою
комнату с Женей.
-- Кто этот молоденький господин приезжий? -- спросила она Женни об
одном из гостей.
-- Который?
-- Черный, молоденький.
-- Какой-то Пархоменко.
-- Нет, о Пархоменке я слышала, а этот иностранец.
-- Какой-то Райнер.
-- Что он такое?
-- Бог его знает.
-- Откуда они? Из Петербурга?
-- Да.
-- У кого они гостят?
-- Бог их знает.
-- Этот Пархоменко дурачок.
-- Кажется.
-- А Райнер?
-- Не знаю.
-- Чего бы ему сюда с дураками? -- убирая косу, проговорила Лиза и
легла с Женею спать под звуки беспощадно разбиваемого внизу фортепиано.
Лиза уже совсем эмансипировалась из-под домашнего влияния и на таких
положениях уехала на третий день после прощального вечера совсем со своею
семьею в губернский город.
-- А хорошо, папа, устроилась теперь Лиза, -- говорила отцу Женни,
едучи с ним на другой день домой.
-- Ну... -- промычал Гловацкий и ничего не сказал.
Вечером в этот же день у них был Пархоменко и Райнер.
Пархоменко все дергал носом, колупал пальцем глаз и говорил о
необходимости совершенно иных во всем порядков и разных противостояний
консерваторам. Райнер много рассказывал Женни о чужих краях, а в особенности
об Англии, в которой он долго жил и которую очень хорошо знал.
-- Боже! я там всегда видела верх благоустройства, -- говорила ему
Женни.
-- И неправомерности, -- отвечал Райнер.
-- Там свобода.
-- Номинальная. Свобода протестовать против голода и умирать без хлеба,
-- спокойно отвечал Райнер.
-- А все же свобода.
-- Да. Свобода голодного рабства.
-- А у нас?
-- У вас есть будущее: у вас меньше вредных преданий.
-- У нас невежество.
-- На дело готовы скорее люди односторонние, чем переворачивающие все
на все стороны.
-- Г