позвольте, --
по-прежнему несколько театрально ответил доктор.
-- Где это вас сегодня разобидели? -- спросил смотритель.
-- Везде, Петр Лукич, везде, батюшка.
-- А например?
-- А например, исправник двести раков съел и говорит: ``не могу завтра
на вскрытие ехать``; фельдшер в больнице бабу уморил на за што ни про што;
двух рекрут на наш счет вернули; с эскадронным командиром разбранился; в
Хилкове бешеный волк человек пятнадцать на лугу искусал, а тут немец
Абрамзон с женою мимо моих окон проехал, -- беда да и только.
Все, кроме Женни, рассмеялись.
-- Да, вам смех, а мне хоть в воду, так в пору.
-- Что ж вы сделали?
-- Что? Исправнику лошадиную кладь закатил и сказал, что если он завтра
не поедет, то я еду к другому телу; бабу записал умершею от апоплексического
удара, а фельдшеру дал записочку к городничему, чтобы тот с ним подзанялся;
эскадронному командиру сказал: ``убирайтесь, ваше благородие, к черту, я
ваших мошенничеств прикрывать не намерен``, и написал, что следовало; волка
посоветовал исправнику казнить по полевому военному положению, а от Ольги
Александровны, взволнованной каретою немца Ицки Готлибовича Абрамзона, ушел
к вам чай пить. Вот вам и все!
-- Распоряжения все резонные, -- заметил Зарницын.
-- Ну, какие есть: не хороши, друге присоветуйте.
-- Фельдшера поучат, а он через полгода другую бабу отравит.
-- Через полгода! Экую штуку сказал! Две бабы в год -- велика важность.
А по-вашему, не нового ли было бы требовать?
-- Конечно.
-- Ну нет, слуга покорный. Этот пару в год отравит, новый с непривычки
по паре в месяц спустит. -- Что, батюшка, тут радикальничать-то? Лечить
нечем, содержать не на что, да что и говорить! Радикальничать, так,
по-моему, надо из земли Илью Муромца вызвать, чтобы сел он на коня ратного,
взял в могучие руки булаву стопудовую да и пошел бы нас, православных,
крестить по маковкам, не разбирая ни роду, ни сану, ни племени. -- А то, что
там копаться! Idem per idem (Одно и то же (лат.)) -- все будем Кузьма с
Демидом. -- Нечего и людей смешить. Эх, не слушайте наших мерзостей, Евгения
Петровна. Поберегите свое внимание для чего-нибудь лучшего. Вы, пожалуйста,
никогда не сидите с нами. Не сидите с моим другом, Зарницыным, он затмит ваш
девственный ум своей туманной экономией счастья; не слушайте моего друга
Вязмитинова, который погубит ваше светлое мышление гегелианскою ересью; не
слушайте меня, преподлейшего в сношениях с зверями, которые станут называть
себя перед вами разными кличками греко-российского календаря; даже отца
вашего, которому отпущена половина всех добрых качеств нашей проклятой
Гоморры, и его не слушайте. Все вас это спутает, потому что все, что ни
выйдет из наших уст, или злосмрадное дыхание антихристово, или же
хитросплетенные лукавства, уловляющие свободный разум. Уйдите от нас, гадких
и вредных людей, и пожалейте, что мы еще, к несчастию, не самые гадкие люди
своего просвещенного времени.
-- Уйди, уйди, Женичка, -- смеясь проговорил Гловацкий, -- и вели
давать, что ты нам поесть приготовила. Наш медицинский Гамлет всегда
мрачен...
-- Без водки, -- чего ж было не договаривать! Я точно, Евгения
Петровна, люблю закусывать и счел бы позором скрыть от вас этот маленький
порок из обширной коллекции моих пороков.
Женни встала и вышла в ку
по-прежнему несколько театрально ответил доктор.
-- Где это вас сегодня разобидели? -- спросил смотритель.
-- Везде, Петр Лукич, везде, батюшка.
-- А например?
-- А например, исправник двести раков съел и говорит: ``не могу завтра
на вскрытие ехать``; фельдшер в больнице бабу уморил на за што ни про што;
двух рекрут на наш счет вернули; с эскадронным командиром разбранился; в
Хилкове бешеный волк человек пятнадцать на лугу искусал, а тут немец
Абрамзон с женою мимо моих окон проехал, -- беда да и только.
Все, кроме Женни, рассмеялись.
-- Да, вам смех, а мне хоть в воду, так в пору.
-- Что ж вы сделали?
-- Что? Исправнику лошадиную кладь закатил и сказал, что если он завтра
не поедет, то я еду к другому телу; бабу записал умершею от апоплексического
удара, а фельдшеру дал записочку к городничему, чтобы тот с ним подзанялся;
эскадронному командиру сказал: ``убирайтесь, ваше благородие, к черту, я
ваших мошенничеств прикрывать не намерен``, и написал, что следовало; волка
посоветовал исправнику казнить по полевому военному положению, а от Ольги
Александровны, взволнованной каретою немца Ицки Готлибовича Абрамзона, ушел
к вам чай пить. Вот вам и все!
-- Распоряжения все резонные, -- заметил Зарницын.
-- Ну, какие есть: не хороши, друге присоветуйте.
-- Фельдшера поучат, а он через полгода другую бабу отравит.
-- Через полгода! Экую штуку сказал! Две бабы в год -- велика важность.
А по-вашему, не нового ли было бы требовать?
-- Конечно.
-- Ну нет, слуга покорный. Этот пару в год отравит, новый с непривычки
по паре в месяц спустит. -- Что, батюшка, тут радикальничать-то? Лечить
нечем, содержать не на что, да что и говорить! Радикальничать, так,
по-моему, надо из земли Илью Муромца вызвать, чтобы сел он на коня ратного,
взял в могучие руки булаву стопудовую да и пошел бы нас, православных,
крестить по маковкам, не разбирая ни роду, ни сану, ни племени. -- А то, что
там копаться! Idem per idem (Одно и то же (лат.)) -- все будем Кузьма с
Демидом. -- Нечего и людей смешить. Эх, не слушайте наших мерзостей, Евгения
Петровна. Поберегите свое внимание для чего-нибудь лучшего. Вы, пожалуйста,
никогда не сидите с нами. Не сидите с моим другом, Зарницыным, он затмит ваш
девственный ум своей туманной экономией счастья; не слушайте моего друга
Вязмитинова, который погубит ваше светлое мышление гегелианскою ересью; не
слушайте меня, преподлейшего в сношениях с зверями, которые станут называть
себя перед вами разными кличками греко-российского календаря; даже отца
вашего, которому отпущена половина всех добрых качеств нашей проклятой
Гоморры, и его не слушайте. Все вас это спутает, потому что все, что ни
выйдет из наших уст, или злосмрадное дыхание антихристово, или же
хитросплетенные лукавства, уловляющие свободный разум. Уйдите от нас, гадких
и вредных людей, и пожалейте, что мы еще, к несчастию, не самые гадкие люди
своего просвещенного времени.
-- Уйди, уйди, Женичка, -- смеясь проговорил Гловацкий, -- и вели
давать, что ты нам поесть приготовила. Наш медицинский Гамлет всегда
мрачен...
-- Без водки, -- чего ж было не договаривать! Я точно, Евгения
Петровна, люблю закусывать и счел бы позором скрыть от вас этот маленький
порок из обширной коллекции моих пороков.
Женни встала и вышла в ку