одой, и некоторые у него
хорошо учились. Вот Женни, например, она всегда высший балл брала. Она по
всем предметам высшие баллы брала. Вы знаете -- она ведь у нас первая из
целого выпуска, -- а я первая с другого конца. Я терпеть не могу некоторых
наук и особенно вашей математики. А вы естественных наук не знаете? Это,
говорят, очень интересно.
-- Да, но занятие естественными науками тоже требует знания математики.
-- Будто! Ведь это для химиков или для других, а так для любителей, я
думаю, можно и без этой скучной математики.
-- Право, я не умею вам отвечать на это, но думаю, что в известной мере
возможно. Впрочем, вот у нас доктор знаток естественных наук.
-- Ну, как не знаток, -- проговорил доктор.
-- Мне то же самое говорил о вас меревский учитель, -- отнеслась к нему
Лиза.
-- Помада! Он того мнения, что я все на свете знаю и все могу сделать.
Вы ему не верьте, когда дело касается меня, -- я его сердечная слабость.
Позвольте мне лучше осведомиться, в каком он положении?
-- Ему лучше, и он, кажется, ждет вас с нетерпением.
-- Что ж делать. Я только узнал о его несчастье и не могу тронуться к
нему, ожидая с минуты на минуту непременного заседателя, с которым тотчас
должен выехать.
-- Будто вы сегодня едете? -- спросил Гловацкий.
-- А как же! Он сюда за мною должен заехать: ведь искусанные волком не
ждут, а завтра к обеду назад и сейчас ехать с исправником. Вот вам жизнь, и
естественные, и всякие другие науки, -- добавил он, глядя на Лизу. -- Что и
знал-то когда-нибудь, и то все успел семь раз позабыть.
-- Какая странная должность!
-- У нас все должности удивят вас, если найдете интерес в них
всмотреться. Это еще не самая странная, самую странную занимает Юстин
Помада. Он читает чистописание.
Все засмеялись.
-- Право! Вы его самого расспросите о его обязанностях: он сам то же
самое вам скажет.
-- Вот, Женни, фатальный наш приезд! Не успели показаться и чуть-чуть
не стоили человеку жизни, -- заметила Лиза.
-- И еще какому человеку-то! Единственному, может быть, целому человеку
на пять тысяч верст кругом.
-- А вы, доктор, говорили, что лучший человек здесь мой папа, --
проговорила, немножко краснея, Женни.
-- Это между нами: я говорил, Петр Лукич солнце, а Помада везде антик.
Петр Лукич все-таки чего-нибудь для себя желает, а тот, не сводя глаз,
взирает на птицы небесные, как не жнут, не сеют, не собирают в житницы, а
сыты и одеты. Я уж его пять лет сряду стараюсь испортить, да ни на один шаг
не продвинулся. Вы обратите на него внимание, Лизавета Егоровна, -- это
дорогой экземпляр, скоро таких уж ни за какие деньги нельзя будет видеть. Он
стоил внимания и изучения не менее самого допотопного монстра. Право. Если
любите натуру, в изучении которой не можем вам ничем помочь ни я, ни мои
просвещенные друзья, сообществом которых мы здесь имеем удовольствие
наслаждаться, то вот рассмотрите-ка, что такое под черепом у Юстина Помады.
Говорю вам, это будет преинтересное занятие для вашей любознательности,
далеко интереснейшее, чем то, о котором возвещает мне приближение вот этого
проклятого колокольчика, которого, кажется, никто даже, кроме меня, и не
слышит.
Из-за угла улицы действительно послышался колокольчик, и, прежде чем он
замолк у ворот училища, доктор встал, пожал всем руки и, взяв фуражку, молч
хорошо учились. Вот Женни, например, она всегда высший балл брала. Она по
всем предметам высшие баллы брала. Вы знаете -- она ведь у нас первая из
целого выпуска, -- а я первая с другого конца. Я терпеть не могу некоторых
наук и особенно вашей математики. А вы естественных наук не знаете? Это,
говорят, очень интересно.
-- Да, но занятие естественными науками тоже требует знания математики.
-- Будто! Ведь это для химиков или для других, а так для любителей, я
думаю, можно и без этой скучной математики.
-- Право, я не умею вам отвечать на это, но думаю, что в известной мере
возможно. Впрочем, вот у нас доктор знаток естественных наук.
-- Ну, как не знаток, -- проговорил доктор.
-- Мне то же самое говорил о вас меревский учитель, -- отнеслась к нему
Лиза.
-- Помада! Он того мнения, что я все на свете знаю и все могу сделать.
Вы ему не верьте, когда дело касается меня, -- я его сердечная слабость.
Позвольте мне лучше осведомиться, в каком он положении?
-- Ему лучше, и он, кажется, ждет вас с нетерпением.
-- Что ж делать. Я только узнал о его несчастье и не могу тронуться к
нему, ожидая с минуты на минуту непременного заседателя, с которым тотчас
должен выехать.
-- Будто вы сегодня едете? -- спросил Гловацкий.
-- А как же! Он сюда за мною должен заехать: ведь искусанные волком не
ждут, а завтра к обеду назад и сейчас ехать с исправником. Вот вам жизнь, и
естественные, и всякие другие науки, -- добавил он, глядя на Лизу. -- Что и
знал-то когда-нибудь, и то все успел семь раз позабыть.
-- Какая странная должность!
-- У нас все должности удивят вас, если найдете интерес в них
всмотреться. Это еще не самая странная, самую странную занимает Юстин
Помада. Он читает чистописание.
Все засмеялись.
-- Право! Вы его самого расспросите о его обязанностях: он сам то же
самое вам скажет.
-- Вот, Женни, фатальный наш приезд! Не успели показаться и чуть-чуть
не стоили человеку жизни, -- заметила Лиза.
-- И еще какому человеку-то! Единственному, может быть, целому человеку
на пять тысяч верст кругом.
-- А вы, доктор, говорили, что лучший человек здесь мой папа, --
проговорила, немножко краснея, Женни.
-- Это между нами: я говорил, Петр Лукич солнце, а Помада везде антик.
Петр Лукич все-таки чего-нибудь для себя желает, а тот, не сводя глаз,
взирает на птицы небесные, как не жнут, не сеют, не собирают в житницы, а
сыты и одеты. Я уж его пять лет сряду стараюсь испортить, да ни на один шаг
не продвинулся. Вы обратите на него внимание, Лизавета Егоровна, -- это
дорогой экземпляр, скоро таких уж ни за какие деньги нельзя будет видеть. Он
стоил внимания и изучения не менее самого допотопного монстра. Право. Если
любите натуру, в изучении которой не можем вам ничем помочь ни я, ни мои
просвещенные друзья, сообществом которых мы здесь имеем удовольствие
наслаждаться, то вот рассмотрите-ка, что такое под черепом у Юстина Помады.
Говорю вам, это будет преинтересное занятие для вашей любознательности,
далеко интереснейшее, чем то, о котором возвещает мне приближение вот этого
проклятого колокольчика, которого, кажется, никто даже, кроме меня, и не
слышит.
Из-за угла улицы действительно послышался колокольчик, и, прежде чем он
замолк у ворот училища, доктор встал, пожал всем руки и, взяв фуражку, молч