мните мое слово, что
скоро она скажет и вам, Алексей Павлович, и вам, Николай Степанович, да
даже, чего доброго, и доктору, что все вы люди отсталые, для дела не
годитесь.
-- Это несомненно, -- заметил опять Вязмитинов.
-- Да вот вам, что значит школа-то, и не годитесь, и пронесут имя ваше
яко зло, несмотря на то, что директор нынче все настаивает, чтоб я почаще
наведывался на ваши уроки. И будет это скоро, гораздо прежде, чем вы до моих
лет доживете. В наше-то время отца моего учили, что от трудов праведных не
наживешь палат каменных, и мне то же твердили, да и мой сын видел, как я не
мог отказываться от головки купеческого сахарцу; а нынче все это двинулось,
пошло, и школа будет сменять школу. Так, Николай Степанович?
-- По-моему, так.
-- А так, так наливай, Женни, по другому стаканчику. Тебе, я думаю, мой
дружочек, наскучил наш разговор. Плохо мы тебя занимаем. У нас все так, что
поспорим, то будто как и дело сделаем.
-- Напротив, папа, зачем вы так думаете? Меня это очень занимает.
-- Да! Вон видите, школа-то: месяца нет как с институтской скамьи, а ее
занимает. Попробуйте-ка Оленьку Розанову таким разговором занять.
-- Ну еще кого вспомнили!
-- Чего, батюшка мой? Она ведь вон о самостоятельности тоже изволит
рассуждать, а муж-то? С таким мужем, как ее, можно до многого додуматься.
-- Да что ж это он хотел быть, а не идет? -- заметил Зарницын.
-- Идет, идет, -- отвечал из передней довольно симпатичный мужской
голос, и на пороге залы показался человек лет тридцати двух, невысокого
роста, немного сутуловатый, но весьма пропорционально сложенный, с очень
хорошим лицом, в котором крупность черт выгодно выкупалась силою выражения.
В этом лице выражалась какая-то весьма приятная смесь энергии, ума, прямоты,
силы и русского безволья и распущенности. Доктор был одет очень небрежно.
Платье его было все пропылено, так что пыль въелась в него и не отчищалась,
рубашка измятая, шея повязана черным платком, концы которого висели до
половины груди.
-- А мы здесь только что злословили вас, доктор, -- проговорил
Зарницын, протягивая врачу свою руку.
-- Да чем же вам более заниматься на гулянках, как не злословием,
отвечал доктор, пожимая мимоходом поданные ему руки. -- Прошу вас, Петр
Лукич, представить меня вашей дочери.
-- Женичка! -- наш доктор. Советую тебе заискать его расположение,
человек весьма нужный, случайный.
-- Преимущественно для мертвых, с которыми имею постоянные дела в
течение пяти лет сряду, -- проговорил доктор, развязно кланяясь девушке,
ответившей ему ласковым поклоном.
-- А мы уж думали, что вы, по обыкновению, не сдержите слова, --
заметил Гловацкий.
-- Уж и по обыкновению? Эх, Петр Лукич! Уж вот на кого Бог-то, на того
и добрые люди. Я, Евгения Петровна, позвольте, уж буду искать сегодня
исключительно вашего внимания, уповая, что свойственная человечеству злоба
еще не успела достичь вашего сердца и вы, конечно, не найдете самоуслаждения
допиливать меня, чем занимается весь этот прекрасный город с своим уездом и
даже с своим уездным смотрителем, сосредоточивающим в своем лице половину
всех добрых свойств, отпущенных нам на всю нашу местность.
Женни покраснела, слегка поклонилась и тихо проговорила:
-- Прикажете вам чаю?
-- В награду за все перенесенные мною сегодня муки,
скоро она скажет и вам, Алексей Павлович, и вам, Николай Степанович, да
даже, чего доброго, и доктору, что все вы люди отсталые, для дела не
годитесь.
-- Это несомненно, -- заметил опять Вязмитинов.
-- Да вот вам, что значит школа-то, и не годитесь, и пронесут имя ваше
яко зло, несмотря на то, что директор нынче все настаивает, чтоб я почаще
наведывался на ваши уроки. И будет это скоро, гораздо прежде, чем вы до моих
лет доживете. В наше-то время отца моего учили, что от трудов праведных не
наживешь палат каменных, и мне то же твердили, да и мой сын видел, как я не
мог отказываться от головки купеческого сахарцу; а нынче все это двинулось,
пошло, и школа будет сменять школу. Так, Николай Степанович?
-- По-моему, так.
-- А так, так наливай, Женни, по другому стаканчику. Тебе, я думаю, мой
дружочек, наскучил наш разговор. Плохо мы тебя занимаем. У нас все так, что
поспорим, то будто как и дело сделаем.
-- Напротив, папа, зачем вы так думаете? Меня это очень занимает.
-- Да! Вон видите, школа-то: месяца нет как с институтской скамьи, а ее
занимает. Попробуйте-ка Оленьку Розанову таким разговором занять.
-- Ну еще кого вспомнили!
-- Чего, батюшка мой? Она ведь вон о самостоятельности тоже изволит
рассуждать, а муж-то? С таким мужем, как ее, можно до многого додуматься.
-- Да что ж это он хотел быть, а не идет? -- заметил Зарницын.
-- Идет, идет, -- отвечал из передней довольно симпатичный мужской
голос, и на пороге залы показался человек лет тридцати двух, невысокого
роста, немного сутуловатый, но весьма пропорционально сложенный, с очень
хорошим лицом, в котором крупность черт выгодно выкупалась силою выражения.
В этом лице выражалась какая-то весьма приятная смесь энергии, ума, прямоты,
силы и русского безволья и распущенности. Доктор был одет очень небрежно.
Платье его было все пропылено, так что пыль въелась в него и не отчищалась,
рубашка измятая, шея повязана черным платком, концы которого висели до
половины груди.
-- А мы здесь только что злословили вас, доктор, -- проговорил
Зарницын, протягивая врачу свою руку.
-- Да чем же вам более заниматься на гулянках, как не злословием,
отвечал доктор, пожимая мимоходом поданные ему руки. -- Прошу вас, Петр
Лукич, представить меня вашей дочери.
-- Женичка! -- наш доктор. Советую тебе заискать его расположение,
человек весьма нужный, случайный.
-- Преимущественно для мертвых, с которыми имею постоянные дела в
течение пяти лет сряду, -- проговорил доктор, развязно кланяясь девушке,
ответившей ему ласковым поклоном.
-- А мы уж думали, что вы, по обыкновению, не сдержите слова, --
заметил Гловацкий.
-- Уж и по обыкновению? Эх, Петр Лукич! Уж вот на кого Бог-то, на того
и добрые люди. Я, Евгения Петровна, позвольте, уж буду искать сегодня
исключительно вашего внимания, уповая, что свойственная человечеству злоба
еще не успела достичь вашего сердца и вы, конечно, не найдете самоуслаждения
допиливать меня, чем занимается весь этот прекрасный город с своим уездом и
даже с своим уездным смотрителем, сосредоточивающим в своем лице половину
всех добрых свойств, отпущенных нам на всю нашу местность.
Женни покраснела, слегка поклонилась и тихо проговорила:
-- Прикажете вам чаю?
-- В награду за все перенесенные мною сегодня муки,