зкости-то как-то... затрудняюсь, право, как бы тебе выразить это... ну,
только именно резки, только выказывают прямоту и горячность его натуры, а
вовсе не стремятся смять, уничтожить, стереть человека. К его резкости здесь
все привыкли и нимало ею не тяготятся, даже очень его любят. А те ведь все
как-то... право, уж и совсем не умею назвать. Вот и Ипполит наш, и Звягина
сын, и Ступин молодой -- второй год приезжают такие мудреные, что гляжу на
них, да и руки врозь. Как будто и дико с ними. Право, я вот теперь
смотритель, и, слава Богу, двадцать пятый год, и пенсийка уж недалеко:
всяких людей видал, и всяких терпел, и со всеми сживался, ни одного учителя
во всю службу не представил ни к перемещению, ни к отставке, а воображаю
себе, будь у меня в числе наставников твой брат, непременно должен бы искать
случая от него освободиться. Нельзя иначе. Детей всех разберут, что ж из
этого толку будет. Ты вот познакомишься с ними, сама и разберешь. Особенно
рекомендую тебе Николая Степановича Вязмитинова. Дивный человек! Честный,
серьезный и умница. Принимай хозяйство, а я их зазову.
Невелико было хозяйство смотрителя, а весь придворный штат его состоял
из кухарки Пелагеи да училищного сторожа, отставного унтера Яковлева,
исправлявшего должность лакея и ходившего за толстою, обезножевшею от настоя
смотрительскою лошадью. Женни в два дня вошла во всю домашнюю администрацию,
и на ея поясе появился крючок с ключами.
"Глава двенадцатая. ПРОГРЕССИВНЫЕ ЛЮДИ УЕЗДНОГО ГОРОДКА"
-- Господа! вот моя дочь. Женичка! рекомендую тебе моих сотоварищей:
Николай Степанович Вязмитинов и Алексей Павлович Зарницын, -- проговорил
смотритель, представляя раз вечером своей дочери двух очень благопристойных
молодых людей.
Оба они на вид имели не более как лет по тридцати, оба были одеты
просто. Зарницын был невысок ростом, с розовыми щеками и живыми черными
глазами. Он смотрел немножко денди. Вязмитинов, напротив, был очень стройный
молодой человек с бледным, несколько задумчивым лицом и очень скромным
симпатичным взглядом. В нем не было ни тени дендизма. Вся его особа дышала
простотой, натуральностью и сдержанностью.
Женни, сидевшая за столом, на котором весело шумел и посвистывал
блестящий тульский самовар, встала, приветливо поклонилась и покраснела. Ее,
видимо, конфузила непривычная роль хозяйки.
-- Без церемонии, господа, -- прошу вас поближе к самовару и к хозяйке,
а то я боюсь, что она со мною, стариком, заскучает.
-- Как вам не грех, папа, так творить, -- тихо промолвила Женни и
совсем зарделась, как маковый цветочек.
-- Петр Лукич подговаривается, чтобы ему любезность сказали, что с ним
до сих пор люди никогда не скучали, -- проговорил, любезно улыбаясь,
Зарницын.
-- Да смейтесь, смейтесь! Нет, господа, уж как там ни храбрись. а пора
сознаваться, что отстаю, отстаю от ваших-то понятий. Бывало, что ни читаешь,
все это находишь так в порядке вещей и сам понимаешь, и с другим станешь
говорить, и другой одинаково понимает, а теперь иной раз читаешь этакую там
статейку или практическую заметку какую и чувствуешь и сознаешь, что давно
бы должна быть такая заметка, а как-то, Бог его знает... Просто иной раз
глазам не веришь. Чувствуешь, что правда это все, а рука-то своя ни за что
бы не написала этого. Даже на подпись-то цензурную не раз глянешь, думаешь:
``Госп
только именно резки, только выказывают прямоту и горячность его натуры, а
вовсе не стремятся смять, уничтожить, стереть человека. К его резкости здесь
все привыкли и нимало ею не тяготятся, даже очень его любят. А те ведь все
как-то... право, уж и совсем не умею назвать. Вот и Ипполит наш, и Звягина
сын, и Ступин молодой -- второй год приезжают такие мудреные, что гляжу на
них, да и руки врозь. Как будто и дико с ними. Право, я вот теперь
смотритель, и, слава Богу, двадцать пятый год, и пенсийка уж недалеко:
всяких людей видал, и всяких терпел, и со всеми сживался, ни одного учителя
во всю службу не представил ни к перемещению, ни к отставке, а воображаю
себе, будь у меня в числе наставников твой брат, непременно должен бы искать
случая от него освободиться. Нельзя иначе. Детей всех разберут, что ж из
этого толку будет. Ты вот познакомишься с ними, сама и разберешь. Особенно
рекомендую тебе Николая Степановича Вязмитинова. Дивный человек! Честный,
серьезный и умница. Принимай хозяйство, а я их зазову.
Невелико было хозяйство смотрителя, а весь придворный штат его состоял
из кухарки Пелагеи да училищного сторожа, отставного унтера Яковлева,
исправлявшего должность лакея и ходившего за толстою, обезножевшею от настоя
смотрительскою лошадью. Женни в два дня вошла во всю домашнюю администрацию,
и на ея поясе появился крючок с ключами.
"Глава двенадцатая. ПРОГРЕССИВНЫЕ ЛЮДИ УЕЗДНОГО ГОРОДКА"
-- Господа! вот моя дочь. Женичка! рекомендую тебе моих сотоварищей:
Николай Степанович Вязмитинов и Алексей Павлович Зарницын, -- проговорил
смотритель, представляя раз вечером своей дочери двух очень благопристойных
молодых людей.
Оба они на вид имели не более как лет по тридцати, оба были одеты
просто. Зарницын был невысок ростом, с розовыми щеками и живыми черными
глазами. Он смотрел немножко денди. Вязмитинов, напротив, был очень стройный
молодой человек с бледным, несколько задумчивым лицом и очень скромным
симпатичным взглядом. В нем не было ни тени дендизма. Вся его особа дышала
простотой, натуральностью и сдержанностью.
Женни, сидевшая за столом, на котором весело шумел и посвистывал
блестящий тульский самовар, встала, приветливо поклонилась и покраснела. Ее,
видимо, конфузила непривычная роль хозяйки.
-- Без церемонии, господа, -- прошу вас поближе к самовару и к хозяйке,
а то я боюсь, что она со мною, стариком, заскучает.
-- Как вам не грех, папа, так творить, -- тихо промолвила Женни и
совсем зарделась, как маковый цветочек.
-- Петр Лукич подговаривается, чтобы ему любезность сказали, что с ним
до сих пор люди никогда не скучали, -- проговорил, любезно улыбаясь,
Зарницын.
-- Да смейтесь, смейтесь! Нет, господа, уж как там ни храбрись. а пора
сознаваться, что отстаю, отстаю от ваших-то понятий. Бывало, что ни читаешь,
все это находишь так в порядке вещей и сам понимаешь, и с другим станешь
говорить, и другой одинаково понимает, а теперь иной раз читаешь этакую там
статейку или практическую заметку какую и чувствуешь и сознаешь, что давно
бы должна быть такая заметка, а как-то, Бог его знает... Просто иной раз
глазам не веришь. Чувствуешь, что правда это все, а рука-то своя ни за что
бы не написала этого. Даже на подпись-то цензурную не раз глянешь, думаешь:
``Госп