Нельзя же мне с этих пор закабалить себя
в провинции и погубить свою карьеру.
-- Это, к сожалению, очень грустно, но совершенно справедливо, --
заметил Вязмитинов.
-- Я сама поеду весною с детьми к отцу, -- отвечала Евгения Петровна.
-- Лучше перевезем его сюда.
-- Нет, зачем же! Для чего тащить его из-под чистого неба в это гадкое
болото! Лучше я к нему поеду; мне самой хочется отдохнуть в своем старом
домике. Поживу с отцом, погощу у матери Агнии, поставлю памятник на
материной могиле...
-- А что мать Агния? -- спросил Вязмитинов, обращаясь к Меревой.
Вся эта беседа происходит за круглым чайным столом в день упомянутых
именин Вязмитинова. Камергерша сложила свои сухие, собранные в смокву губы
и, произнося русское у не как русское ю, а как французское u, отвечала:
``ужасная чудиха!``
-- Помнишь, Ипполит, как она когда-то не могла простить тебе твоего
отзыва о монастырях и о Пушкине? -- говорил весело Вязмитинов.
-- Однако простила же, и, может быть, благодаря ей Ипполит не сделался
солдатом, -- вмешалась Евгения Петровна.
-- Что ее племянница? -- осведомилась Мерева.
-- Лиза? Она умерла.
-- Скажите! Как это странно! Отчего же это она умерла?
-- Простудилась.
-- Всю жизнь изжила, -- подсказал Вязмитинов.
-- Какой ты нынче острогон! -- заметил, ставя на стол свою чашку,
Розанов.
-- С ней там опять была история почти в том же роде, -- начала,
выдавливая слова, Мерева. -- На моего внука рассердилась -- вот на него, --
пояснила камергерша, указывая на золотушного гусара.
-- Это вы о ком говорите?
-- Об игуменье.
-- Извините, пожалуйста, я не понял.
-- Да. Представьте себе, у них живописцы работали. Ню, она на воротах
назначила нарисовать страшный суд -- картину. Ню, мой внук, разумеется,
мальчик молодой... знаете, скучно, он и дал живописцу двадцать рублей, чтобы
тот в аду нарисовал и Агнию и всех ее главных помощниц.
Несколько человек захохотали и посмотрели на молодого гусара.
-- Ню, так и сделал, -- заключила, улыбаясь, Мерева. -- Старуха
рассердилась, прогнала живописца и велела все лица перерисовать.
-- Гласность, -- заметил какой-то желчный пожилой чиновник.
-- Да, а себя, говорят, так и велела оставить.
-- Все это было бы смешно, когда бы не было так глупо, -- сказал за
стулом Евгении Петровны Розанов.
-- Именно, -- отвечала хозяйка.
О Феоктисте Мерева ничего не знала.
-- А об этом, -- говорила она, захватив одного статского генерала со
звездою, -- я хоть и в провинции живу, но могу вам сообщить самые верные
сведения, которые прямо идут из самых верных источников. Австрийский
император, французский император и прусский король писали к нашему
императору, что так как у них крестьяне все освобождены без земли, а наш
император дал крестьянам землю, то они боятся, что их крестьяне, узнавши про
это, бунт сделают, и просили нашего императора отобрать у наших крестьян
землю назад. Ню, и наш император принял это во внимание. Я это наверное
знаю, потому что наш владыка был здесь в Петербурге, и его регент, который с
ним тоже был здесь, все это мне самой рассказывал.
-- Смею вас уверить, ваше превосходительство, что все это чистейший
вздор, -- распинался перед Меревою статский генерал, стараясь ее всячески
урезонить.
-- Ах, нет, нет
в провинции и погубить свою карьеру.
-- Это, к сожалению, очень грустно, но совершенно справедливо, --
заметил Вязмитинов.
-- Я сама поеду весною с детьми к отцу, -- отвечала Евгения Петровна.
-- Лучше перевезем его сюда.
-- Нет, зачем же! Для чего тащить его из-под чистого неба в это гадкое
болото! Лучше я к нему поеду; мне самой хочется отдохнуть в своем старом
домике. Поживу с отцом, погощу у матери Агнии, поставлю памятник на
материной могиле...
-- А что мать Агния? -- спросил Вязмитинов, обращаясь к Меревой.
Вся эта беседа происходит за круглым чайным столом в день упомянутых
именин Вязмитинова. Камергерша сложила свои сухие, собранные в смокву губы
и, произнося русское у не как русское ю, а как французское u, отвечала:
``ужасная чудиха!``
-- Помнишь, Ипполит, как она когда-то не могла простить тебе твоего
отзыва о монастырях и о Пушкине? -- говорил весело Вязмитинов.
-- Однако простила же, и, может быть, благодаря ей Ипполит не сделался
солдатом, -- вмешалась Евгения Петровна.
-- Что ее племянница? -- осведомилась Мерева.
-- Лиза? Она умерла.
-- Скажите! Как это странно! Отчего же это она умерла?
-- Простудилась.
-- Всю жизнь изжила, -- подсказал Вязмитинов.
-- Какой ты нынче острогон! -- заметил, ставя на стол свою чашку,
Розанов.
-- С ней там опять была история почти в том же роде, -- начала,
выдавливая слова, Мерева. -- На моего внука рассердилась -- вот на него, --
пояснила камергерша, указывая на золотушного гусара.
-- Это вы о ком говорите?
-- Об игуменье.
-- Извините, пожалуйста, я не понял.
-- Да. Представьте себе, у них живописцы работали. Ню, она на воротах
назначила нарисовать страшный суд -- картину. Ню, мой внук, разумеется,
мальчик молодой... знаете, скучно, он и дал живописцу двадцать рублей, чтобы
тот в аду нарисовал и Агнию и всех ее главных помощниц.
Несколько человек захохотали и посмотрели на молодого гусара.
-- Ню, так и сделал, -- заключила, улыбаясь, Мерева. -- Старуха
рассердилась, прогнала живописца и велела все лица перерисовать.
-- Гласность, -- заметил какой-то желчный пожилой чиновник.
-- Да, а себя, говорят, так и велела оставить.
-- Все это было бы смешно, когда бы не было так глупо, -- сказал за
стулом Евгении Петровны Розанов.
-- Именно, -- отвечала хозяйка.
О Феоктисте Мерева ничего не знала.
-- А об этом, -- говорила она, захватив одного статского генерала со
звездою, -- я хоть и в провинции живу, но могу вам сообщить самые верные
сведения, которые прямо идут из самых верных источников. Австрийский
император, французский император и прусский король писали к нашему
императору, что так как у них крестьяне все освобождены без земли, а наш
император дал крестьянам землю, то они боятся, что их крестьяне, узнавши про
это, бунт сделают, и просили нашего императора отобрать у наших крестьян
землю назад. Ню, и наш император принял это во внимание. Я это наверное
знаю, потому что наш владыка был здесь в Петербурге, и его регент, который с
ним тоже был здесь, все это мне самой рассказывал.
-- Смею вас уверить, ваше превосходительство, что все это чистейший
вздор, -- распинался перед Меревою статский генерал, стараясь ее всячески
урезонить.
-- Ах, нет, нет