еницею зевать на зеркальные окна Невского
проспекта и изучать то особенное чувство благоговейного трепета, которое
охватывает человека, когда он прикасается к топазовой ручке звонка у
квартиры могущественной особы.
Камергерша Мерева ехала потому, что сама хотела отобрать и приготовить
приданое для выходящей за генерала внучки; потом желала просить полкового
командира о внуке, только что произведенном в кавалерийские корнеты, и,
наконец, хотела повидаться с какими-то старыми приятелями и основательно
разузнать о намерениях правительства по крестьянской реформе. Камергерша
Мерева была твердо уверена, что вечное признание за крестьянами прав личной
свободы дело решительно невозможное, и постоянно выискивала везде слухов,
благоприятствующих ее надеждам и ожиданиям.
Алексей Павлович Зарницын поехал в Петербург, потому что поехала Мерева
и потому что самому Алексею Павловичу давно смерть как хотелось прокатиться.
Практическая и многоопытная супруга Алексея Павловича давно вывела его в
уездные предводители дворянства и употребила его для поправления своих
отношений с камергершей, которая не хотела видеть Кожухову с тех пор, как
та, заручившись дарственною записью своего первого мужа, выжила его из его
собственного имения. Не сама Мерева, а ее связи с аристократическим миром
Петербурга были нужны Катерине Ивановне Зарницыной, пожелавшей ввиду
кивающей ей старости оставить деревенскую идиллию и пожить окнами на Большую
Морскую или на Миллионную. Катерине Ивановне задумалось провести жизнь так,
чтобы Алексей Павлович в двенадцать часов уходил в должность, а она бы
выходила подышать воздухом на Английскую набережную, встречалась здесь с
одним или двумя очень милыми несмышленышами в мундирах конногвардейских
корнетов с едва пробивающимся на верхней губе пушком, чтобы они поговорили
про город, про скоромные скандалы, прозябли, потом зашли к ней, Катерине
Ивановне, уселись в самом уютном уголке с чашкою горячего шоколада и,
согреваясь, впадали в то приятное состояние, для которого еще и итальянцы не
выдумали до сих пор хорошего названия. И так далее: все ``в самом, в самом
игривом``, и все при неотменном присутствии корнета с пробивающимся на
верхней губе пушком.
Катерина Ивановна, долго засидевшаяся в провинциальной глуши,
обманывала себя, преувеличивая светское значение старой камергерши. Одни
петербургские связи Меревой от времени слишком вытянулись и ослабели, другие
уже вовсе не существовали. Но Катерина Ивановна не брала этого в расчет,
всячески заискивала расположения Меревой сама и возила к ней на поклон
своего мужа.
Алексей Павлович давно утратил свою автономию и плясал по жениной
дудке. Он был снаряжен и отправлен в Петербург с целью специально служить
камергерше и открыть себе при ее посредстве служебную дорогу, но он всем
рассказывал и даже сам был глубоко убежден, что едет в Петербург для того,
чтобы представиться министру и получить от него инструкцию по некоторым
весьма затруднительным вопросам, возникающим из современных дворянских дел.
Губернаторский чиновник особых поручений Ипполит Гловацкий, огорчаемый
узкостью губернской карьеры, поехал с Зарницыным, чтобы при содействии зятя
переместиться на службу в Петербург.
-- Как же ты оставишь отца? -- спрашивала его Евгения Петровна.
-- А что же, матушка, делать!
проспекта и изучать то особенное чувство благоговейного трепета, которое
охватывает человека, когда он прикасается к топазовой ручке звонка у
квартиры могущественной особы.
Камергерша Мерева ехала потому, что сама хотела отобрать и приготовить
приданое для выходящей за генерала внучки; потом желала просить полкового
командира о внуке, только что произведенном в кавалерийские корнеты, и,
наконец, хотела повидаться с какими-то старыми приятелями и основательно
разузнать о намерениях правительства по крестьянской реформе. Камергерша
Мерева была твердо уверена, что вечное признание за крестьянами прав личной
свободы дело решительно невозможное, и постоянно выискивала везде слухов,
благоприятствующих ее надеждам и ожиданиям.
Алексей Павлович Зарницын поехал в Петербург, потому что поехала Мерева
и потому что самому Алексею Павловичу давно смерть как хотелось прокатиться.
Практическая и многоопытная супруга Алексея Павловича давно вывела его в
уездные предводители дворянства и употребила его для поправления своих
отношений с камергершей, которая не хотела видеть Кожухову с тех пор, как
та, заручившись дарственною записью своего первого мужа, выжила его из его
собственного имения. Не сама Мерева, а ее связи с аристократическим миром
Петербурга были нужны Катерине Ивановне Зарницыной, пожелавшей ввиду
кивающей ей старости оставить деревенскую идиллию и пожить окнами на Большую
Морскую или на Миллионную. Катерине Ивановне задумалось провести жизнь так,
чтобы Алексей Павлович в двенадцать часов уходил в должность, а она бы
выходила подышать воздухом на Английскую набережную, встречалась здесь с
одним или двумя очень милыми несмышленышами в мундирах конногвардейских
корнетов с едва пробивающимся на верхней губе пушком, чтобы они поговорили
про город, про скоромные скандалы, прозябли, потом зашли к ней, Катерине
Ивановне, уселись в самом уютном уголке с чашкою горячего шоколада и,
согреваясь, впадали в то приятное состояние, для которого еще и итальянцы не
выдумали до сих пор хорошего названия. И так далее: все ``в самом, в самом
игривом``, и все при неотменном присутствии корнета с пробивающимся на
верхней губе пушком.
Катерина Ивановна, долго засидевшаяся в провинциальной глуши,
обманывала себя, преувеличивая светское значение старой камергерши. Одни
петербургские связи Меревой от времени слишком вытянулись и ослабели, другие
уже вовсе не существовали. Но Катерина Ивановна не брала этого в расчет,
всячески заискивала расположения Меревой сама и возила к ней на поклон
своего мужа.
Алексей Павлович давно утратил свою автономию и плясал по жениной
дудке. Он был снаряжен и отправлен в Петербург с целью специально служить
камергерше и открыть себе при ее посредстве служебную дорогу, но он всем
рассказывал и даже сам был глубоко убежден, что едет в Петербург для того,
чтобы представиться министру и получить от него инструкцию по некоторым
весьма затруднительным вопросам, возникающим из современных дворянских дел.
Губернаторский чиновник особых поручений Ипполит Гловацкий, огорчаемый
узкостью губернской карьеры, поехал с Зарницыным, чтобы при содействии зятя
переместиться на службу в Петербург.
-- Как же ты оставишь отца? -- спрашивала его Евгения Петровна.
-- А что же, матушка, делать!