им веществом да никаких безобразных чудес не
откалывали и из угла в угол не метались, -- резонировал Вязмитинов. -- Вот
моя жена была со всех сторон окружена самыми эмансипированными подругами, а
не забывала же своего долга и не увлекалась.
-- Почему вы это знаете? -- спросила Евгения Петровна с тонкой улыбкой.
-- А что? -- подозлил Розанов.
-- Ну, по крайней мере ты же не моталась, не рвалась никуда.
-- Потому что некуда, -- опять полушутя ответила Евгения Петровна.
-- А мое мнение, не нам с тобой, брат Николай Степанович, быть строгими
судьями. Мы с тобой видели, как порывались молодые силы, как не могли они
отыскать настоящей дороги и как в криворос ударились. Нам с тобой простить
наши личные оскорбления да пожалеть о заблуждениях -- вот наше дело.
Вязмитинов замолчал.
-- Нет, позволь, позволь, брат Розанов, -- вмешался Зарницын. -- Я
сегодня встречаю Птицына. Ну, старый товарищ, поздоровались и разговорились:
``Ты, -- говорю ему, -- у нас первый либерал нынче...``. -- Кой черт,
говорит, либерал; я тебе скажу: все либералы свиньи``. -- ``Ты ж, говорю,
сам крайний и пишешь в этом роде!`` -- ``А черт их, говорит, возьми: мало ли
что мы пишем! Я бы, говорит, даже давно написал, что они свиньи``. -- Да что
же?`` спрашиваю. ``Напечатают, говорит, что я пьяный на тротуаре валялся``,
-- и сам смеется... Ну что это за люди, вас спрашиваю?
-- Комик! комик! -- остановил его Розанов. -- Ну, а мало ли, что мы с
тобой говорим? Что ж мы-то с тобой за люди?
-- Повторяю вам, вещество человеческого мозга недостаточно выработано,
-- опять произнес Лобачевский.
-- Ну, а я на моем стою: некуда было идти силам, они и пошли в
криворос. Вон за Питером во всю ширь распахивается великое земское дело; оно
прибрало к себе Звягина, соберет к себе и всех.
-- Только уж не ваших петербургских граждан.
-- Граждане тоже люди русские, -- перебил Розанов, -- еще посмотрим,
что из них будет, как они промеж себя разбираться станут.
-- Ню, а ваш брат непременно очень, очень далеко пойдет, -- радовала
Евгению Петровну на прощанье Мерева.
-- Он довольно способный мальчик, -- равнодушно отвечала Вязмитинова.
-- Этого мало, -- с ударением и жестом произнесла Мерева, -- но он
очень, очень искательный молодой человек, который не может не пойти далеко.
В эту же пору, когда гости Вязмитинова пировали у него на именинах, в
пустынной улице, на которой стоял Дом Согласия, происходила сцена иного
характера.
В Доме царствовала невозмутимая тишина, и в темных стеклах окон только
играл бледный месяц. Штат Дома был в расстройстве. Прорвич уехал к отцу;
Белоярцев хандрил и надумал проехаться с Бертольди в Москву, чтобы
сообразить, не выгоднее ли тамошние условия для перенесения туда Дома
Согласия. Дома оставались только Каверина, Ступина и Ольга Александровна.
Каверина, обвязанная платком, валялась с больными зубами по постели и
перелистывала какую-то книгу, а Ступина, совсем одетая, спала у нее на
диване и сладко поводила во сне своими пунцовыми губками. Ольги
Александровны Розановой не было дома.
Часу в одиннадцатом в конце пустой улицы послышалось тихое дребезжание
извозчичьих дрожек. Утлый экипаж долго полз по немощеной улице и, не доезжая
нескольких сажен до дома, занятого гражданами, остановился в тени, падавшей
от высокого деревянног
откалывали и из угла в угол не метались, -- резонировал Вязмитинов. -- Вот
моя жена была со всех сторон окружена самыми эмансипированными подругами, а
не забывала же своего долга и не увлекалась.
-- Почему вы это знаете? -- спросила Евгения Петровна с тонкой улыбкой.
-- А что? -- подозлил Розанов.
-- Ну, по крайней мере ты же не моталась, не рвалась никуда.
-- Потому что некуда, -- опять полушутя ответила Евгения Петровна.
-- А мое мнение, не нам с тобой, брат Николай Степанович, быть строгими
судьями. Мы с тобой видели, как порывались молодые силы, как не могли они
отыскать настоящей дороги и как в криворос ударились. Нам с тобой простить
наши личные оскорбления да пожалеть о заблуждениях -- вот наше дело.
Вязмитинов замолчал.
-- Нет, позволь, позволь, брат Розанов, -- вмешался Зарницын. -- Я
сегодня встречаю Птицына. Ну, старый товарищ, поздоровались и разговорились:
``Ты, -- говорю ему, -- у нас первый либерал нынче...``. -- Кой черт,
говорит, либерал; я тебе скажу: все либералы свиньи``. -- ``Ты ж, говорю,
сам крайний и пишешь в этом роде!`` -- ``А черт их, говорит, возьми: мало ли
что мы пишем! Я бы, говорит, даже давно написал, что они свиньи``. -- Да что
же?`` спрашиваю. ``Напечатают, говорит, что я пьяный на тротуаре валялся``,
-- и сам смеется... Ну что это за люди, вас спрашиваю?
-- Комик! комик! -- остановил его Розанов. -- Ну, а мало ли, что мы с
тобой говорим? Что ж мы-то с тобой за люди?
-- Повторяю вам, вещество человеческого мозга недостаточно выработано,
-- опять произнес Лобачевский.
-- Ну, а я на моем стою: некуда было идти силам, они и пошли в
криворос. Вон за Питером во всю ширь распахивается великое земское дело; оно
прибрало к себе Звягина, соберет к себе и всех.
-- Только уж не ваших петербургских граждан.
-- Граждане тоже люди русские, -- перебил Розанов, -- еще посмотрим,
что из них будет, как они промеж себя разбираться станут.
-- Ню, а ваш брат непременно очень, очень далеко пойдет, -- радовала
Евгению Петровну на прощанье Мерева.
-- Он довольно способный мальчик, -- равнодушно отвечала Вязмитинова.
-- Этого мало, -- с ударением и жестом произнесла Мерева, -- но он
очень, очень искательный молодой человек, который не может не пойти далеко.
В эту же пору, когда гости Вязмитинова пировали у него на именинах, в
пустынной улице, на которой стоял Дом Согласия, происходила сцена иного
характера.
В Доме царствовала невозмутимая тишина, и в темных стеклах окон только
играл бледный месяц. Штат Дома был в расстройстве. Прорвич уехал к отцу;
Белоярцев хандрил и надумал проехаться с Бертольди в Москву, чтобы
сообразить, не выгоднее ли тамошние условия для перенесения туда Дома
Согласия. Дома оставались только Каверина, Ступина и Ольга Александровна.
Каверина, обвязанная платком, валялась с больными зубами по постели и
перелистывала какую-то книгу, а Ступина, совсем одетая, спала у нее на
диване и сладко поводила во сне своими пунцовыми губками. Ольги
Александровны Розановой не было дома.
Часу в одиннадцатом в конце пустой улицы послышалось тихое дребезжание
извозчичьих дрожек. Утлый экипаж долго полз по немощеной улице и, не доезжая
нескольких сажен до дома, занятого гражданами, остановился в тени, падавшей
от высокого деревянног