-- подсказала Евгения Петровна.
-- Гм! -- произнес Розанов, написал рецепт и велел приготовить теплую
ванну.
К полуночи озноб неожиданно сменился жестоким жаром, Лиза начала
покашливать, и к утру у нее появилась мокрота, окрашенная алым кровяным
цветом. Розанов бросился за Лобачевским.
В восьмом часу утра они явились вместе. Лобачевский внимательно
осмотрел больную, выслушал ее грудь, взял опять Лизу за пульс и, смотря на
секундную стрелку своих часов, произнес:
-- Pneumonia, quae occupat magnam partem dextri etapecem pulmoni
sinistri, complicata irritatione systemae nervorum. -- Pulsus filiformis
(Воспаление, которое уже занимает большую часть правого легкого и верхушку
левого, причем все это осложняется жестокою нервною возбужденностью. Пульс
нитеобразный. (Прим. автора.)).
-- Mea opinione, -- отвечал на том же мертвом языке Розанов, -- quod
hic est indicatio ad methodi medendi antiflogistica; hirudines medicinales
numeros triginta et nitrum (По моему мнению, нужно употребить метод
противовоспалительный: тридцать пиявок и селитру внутрь. (Прим. автора.)).
-- Prognosis lactalis, -- еще ниже заговорил Лобачевский. --
Consolationis gratia possumus proscribere amygdalini grana quatuor in
emulsione amygdalarum dulcium uncias quatuor, -- et nihil magis!
(Предсказание безнадежное. Для успокоения больной можем прописать амигдалин
четыре грана в четырех унциях миндальной эмульсии, и ничего более. (Прим.
автора.)).
-- Нельзя ли перевести этот приговор на такой язык, чтобы я его
понимала, -- попросила Лиза. Розанов затруднялся ответом.
-- Удивительно! -- произнесла с снисходительной иронией больная. --
Неужто вы думаете, что я боюсь смерти! Будьте честны, господин Лобачевский,
скажите, что у меня? Я желаю знать, в каком я положении, и смерти не боюсь.
-- У вас воспаление легких, -- отвечал Лобачевский.
-- Одного?
-- Обоих.
-- Значит, finita la comedia? (Комедия окончена (итал.)).
-- Положение трудное.
-- Выйдите, -- сказала она, дав знак Розанову, и взяла Лобачевского за
руку.
-- Люди перед смертью бывают слабы, -- начала она едва слышно,
оставшись с Лобачевским. -- Физические муки могут заставить человека сказать
то, чего он никогда не думал; могут заставить его сделать то, чего бы он не
хотел. Я желаю одного, чтобы этого не случилось со мною... Но если мои
мучения будут очень сильны...
-- Я этого не ожидаю, -- отвечал Лобачевский.
-- Но если бы?
-- Что же вам угодно?
-- Убейте меня разом.
Лобачевский молчал
-- Уважьте мое законное желание...
-- Хорошо, -- тихо произнес Лобачевский.
Лиза с благодарностью сжала его руку.
Весь этот день она провела в сильном жару, и нервное раздражение ее
достигало крайних пределов: она вздрагивала при малейшем шорохе, но
старалась владеть собою. Амигдалина она не хотела принимать и пила только
ради слез и просьб падавшей перед нею на колени старухи.
Перед вечером у нее началось в груди хрипение, которое становилось
слышным по всей комнате.
-- Ага, уже началась музыка, -- произнес шепотом Лобачевский, обращаясь
к Розанову.
-- Да, худо.
-- К утру все будет кончено.
-- Вы не бойтесь, -- сказал он, держа за руку больную. -- Больших
мучений вы не испытаете.
-- Я верю
-- Гм! -- произнес Розанов, написал рецепт и велел приготовить теплую
ванну.
К полуночи озноб неожиданно сменился жестоким жаром, Лиза начала
покашливать, и к утру у нее появилась мокрота, окрашенная алым кровяным
цветом. Розанов бросился за Лобачевским.
В восьмом часу утра они явились вместе. Лобачевский внимательно
осмотрел больную, выслушал ее грудь, взял опять Лизу за пульс и, смотря на
секундную стрелку своих часов, произнес:
-- Pneumonia, quae occupat magnam partem dextri etapecem pulmoni
sinistri, complicata irritatione systemae nervorum. -- Pulsus filiformis
(Воспаление, которое уже занимает большую часть правого легкого и верхушку
левого, причем все это осложняется жестокою нервною возбужденностью. Пульс
нитеобразный. (Прим. автора.)).
-- Mea opinione, -- отвечал на том же мертвом языке Розанов, -- quod
hic est indicatio ad methodi medendi antiflogistica; hirudines medicinales
numeros triginta et nitrum (По моему мнению, нужно употребить метод
противовоспалительный: тридцать пиявок и селитру внутрь. (Прим. автора.)).
-- Prognosis lactalis, -- еще ниже заговорил Лобачевский. --
Consolationis gratia possumus proscribere amygdalini grana quatuor in
emulsione amygdalarum dulcium uncias quatuor, -- et nihil magis!
(Предсказание безнадежное. Для успокоения больной можем прописать амигдалин
четыре грана в четырех унциях миндальной эмульсии, и ничего более. (Прим.
автора.)).
-- Нельзя ли перевести этот приговор на такой язык, чтобы я его
понимала, -- попросила Лиза. Розанов затруднялся ответом.
-- Удивительно! -- произнесла с снисходительной иронией больная. --
Неужто вы думаете, что я боюсь смерти! Будьте честны, господин Лобачевский,
скажите, что у меня? Я желаю знать, в каком я положении, и смерти не боюсь.
-- У вас воспаление легких, -- отвечал Лобачевский.
-- Одного?
-- Обоих.
-- Значит, finita la comedia? (Комедия окончена (итал.)).
-- Положение трудное.
-- Выйдите, -- сказала она, дав знак Розанову, и взяла Лобачевского за
руку.
-- Люди перед смертью бывают слабы, -- начала она едва слышно,
оставшись с Лобачевским. -- Физические муки могут заставить человека сказать
то, чего он никогда не думал; могут заставить его сделать то, чего бы он не
хотел. Я желаю одного, чтобы этого не случилось со мною... Но если мои
мучения будут очень сильны...
-- Я этого не ожидаю, -- отвечал Лобачевский.
-- Но если бы?
-- Что же вам угодно?
-- Убейте меня разом.
Лобачевский молчал
-- Уважьте мое законное желание...
-- Хорошо, -- тихо произнес Лобачевский.
Лиза с благодарностью сжала его руку.
Весь этот день она провела в сильном жару, и нервное раздражение ее
достигало крайних пределов: она вздрагивала при малейшем шорохе, но
старалась владеть собою. Амигдалина она не хотела принимать и пила только
ради слез и просьб падавшей перед нею на колени старухи.
Перед вечером у нее началось в груди хрипение, которое становилось
слышным по всей комнате.
-- Ага, уже началась музыка, -- произнес шепотом Лобачевский, обращаясь
к Розанову.
-- Да, худо.
-- К утру все будет кончено.
-- Вы не бойтесь, -- сказал он, держа за руку больную. -- Больших
мучений вы не испытаете.
-- Я верю