ыло очень приятно, что он
мог теперь злить Розанова и заливать ему сала за кожу.
Гражданкам не понравилась Ольга Александровна. Бертольди сказала, что
эта фаля нетленная, а прочих Ольга Александровна изумляла своею с первого
шага худо скрываемою обидчивостью и поразительнейшим невежеством. В первый
же день своего прибытия, при разговоре об опере ``Юдифь``, она спросила: в
самом ли деле было такое происшествие или это фантазия? и с тех пор не
уставала утешать серьезно начитанных гражданок самыми непостижимыми
вопросами. Утром на пятый день своей гражданской жизни Ольге Александровне
стало уж очень грустно и непереносно. Она ушла помолиться в Казанский собор,
поплакала перед образом Богоматери, переходя через улицу, видела мужа,
пролетевшего на своих шведочках с молодою миловидною Полинькою, расплакалась
еще больше и, возвратившись совершенно разбитая домой, провалялась до вечера
в неутешных слезах, а вечером вышла веселая, сияющая и разражающаяся почти
на всякое даже собственное слово непристойно громким хохотом. К ночи с ней
сделалась истерика, и Белоярцев начал за ней ухаживать.
-- Однако наша Юдифь, кажется, начинает кокетничать, -- заговорила
Бертольди.
-- Со злости, -- замечала Ступина.
-- Да, это бывает, -- подсказала Каверина. -- Рок милосерд к
Белоярцеву, про его долю не забывается.
-- Да, -- проговорила, потянувшись на кресле, Ступина. -- Это вот
только, как говорят у нас на Украйне: ``do naszego brzega nie plynie nic
dobrego`` (К нашему берегу не плывет ничего хорошего (польск.)), -- и пошла
в свою холодную комнату.
В девятый день Лизиного исчезновения из Петербурга, часа в четыре
пополудни, Евгения Петровна сидела и шила за столом в своей угольной
спальне. Против нее тоже с работою в руках сидела Полинька Калистратова.
Николая Степановича Вязмитинова не было дома: он, переговорив с своим
начальством, снова отправился в командировку; девушка растапливала печи в
кабинете, зале и гостиной; няни и мамки не было дома. Пользуясь хорошею
зарею, вырвавшеюся среди то холодной, то гнилой зимы, Евгения Петровна
послала их поносить по воздуху детей.
Бледно-румяная заря узкою полоскою обрезала небосклон столицы и,
рефлективно отражаясь сквозь двойные стекла окон, уныло-таинственно
трепетала на стене темнеющей комнаты. Евгения Петровна с Полинькой бросили
иглы и, откинувшись в кресла, молча смотрели друг на друга.
-- Мне, конечно, -- произнесла, вздохнув, Полинька, -- я в него верю и
все перенесу: назад уж возвращаться поздно, да и... я думаю, что... он сам
меня не бросит.
-- Ни за что, -- подтвердила Евгения Петровна.
-- Да, -- спокойнее ответила Полинька, как будто нуждавшаяся в этом
подтверждении, -- но за что же она его-то мучит?
Евгения Петровна промолчала.
-- И ничего нельзя поделать! Некуда уйти, некуда скрыться! --
высказывала свою мысль Полинька.
-- Неприятное положение, -- отвечала Женни и в то же мгновение,
оглянувшись на растворенную дверь детской, вскрикнула, как вскрикивают дети,
когда страшно замаскированный человек захватывает их в уголке, из которого
некуда вырваться.
-- Что ты! что ты! -- останавливала ее Полинька и, взглянув по тому же
направлению, сама вскрикнула.
В облитой бледно-розовым полусветом, полусумраком детской, как
привидение, сл
мог теперь злить Розанова и заливать ему сала за кожу.
Гражданкам не понравилась Ольга Александровна. Бертольди сказала, что
эта фаля нетленная, а прочих Ольга Александровна изумляла своею с первого
шага худо скрываемою обидчивостью и поразительнейшим невежеством. В первый
же день своего прибытия, при разговоре об опере ``Юдифь``, она спросила: в
самом ли деле было такое происшествие или это фантазия? и с тех пор не
уставала утешать серьезно начитанных гражданок самыми непостижимыми
вопросами. Утром на пятый день своей гражданской жизни Ольге Александровне
стало уж очень грустно и непереносно. Она ушла помолиться в Казанский собор,
поплакала перед образом Богоматери, переходя через улицу, видела мужа,
пролетевшего на своих шведочках с молодою миловидною Полинькою, расплакалась
еще больше и, возвратившись совершенно разбитая домой, провалялась до вечера
в неутешных слезах, а вечером вышла веселая, сияющая и разражающаяся почти
на всякое даже собственное слово непристойно громким хохотом. К ночи с ней
сделалась истерика, и Белоярцев начал за ней ухаживать.
-- Однако наша Юдифь, кажется, начинает кокетничать, -- заговорила
Бертольди.
-- Со злости, -- замечала Ступина.
-- Да, это бывает, -- подсказала Каверина. -- Рок милосерд к
Белоярцеву, про его долю не забывается.
-- Да, -- проговорила, потянувшись на кресле, Ступина. -- Это вот
только, как говорят у нас на Украйне: ``do naszego brzega nie plynie nic
dobrego`` (К нашему берегу не плывет ничего хорошего (польск.)), -- и пошла
в свою холодную комнату.
В девятый день Лизиного исчезновения из Петербурга, часа в четыре
пополудни, Евгения Петровна сидела и шила за столом в своей угольной
спальне. Против нее тоже с работою в руках сидела Полинька Калистратова.
Николая Степановича Вязмитинова не было дома: он, переговорив с своим
начальством, снова отправился в командировку; девушка растапливала печи в
кабинете, зале и гостиной; няни и мамки не было дома. Пользуясь хорошею
зарею, вырвавшеюся среди то холодной, то гнилой зимы, Евгения Петровна
послала их поносить по воздуху детей.
Бледно-румяная заря узкою полоскою обрезала небосклон столицы и,
рефлективно отражаясь сквозь двойные стекла окон, уныло-таинственно
трепетала на стене темнеющей комнаты. Евгения Петровна с Полинькой бросили
иглы и, откинувшись в кресла, молча смотрели друг на друга.
-- Мне, конечно, -- произнесла, вздохнув, Полинька, -- я в него верю и
все перенесу: назад уж возвращаться поздно, да и... я думаю, что... он сам
меня не бросит.
-- Ни за что, -- подтвердила Евгения Петровна.
-- Да, -- спокойнее ответила Полинька, как будто нуждавшаяся в этом
подтверждении, -- но за что же она его-то мучит?
Евгения Петровна промолчала.
-- И ничего нельзя поделать! Некуда уйти, некуда скрыться! --
высказывала свою мысль Полинька.
-- Неприятное положение, -- отвечала Женни и в то же мгновение,
оглянувшись на растворенную дверь детской, вскрикнула, как вскрикивают дети,
когда страшно замаскированный человек захватывает их в уголке, из которого
некуда вырваться.
-- Что ты! что ты! -- останавливала ее Полинька и, взглянув по тому же
направлению, сама вскрикнула.
В облитой бледно-розовым полусветом, полусумраком детской, как
привидение, сл