ы
очень часто видимся, -- добавил, помолчав, Розанов.
-- А что Полинька?
-- Она живет.
-- С вами? -- неожиданно спросила Бертольди. Розанов сначала немножко
покраснел, но тотчас же поправился и, рассмеявшись, отвечал:
-- Нет, не со мною. Я живу с моею дочерью и ее нянькою, а Полина
Петровна живет одна. Вы не знаете -- она ведь повивальная бабка.
-- Полинька акушерка!
-- Как же: у нее дела идут.
-- Это не диковина, -- вставила Бертольди.
-- Ну, однако: не так-то легко устроиться в этом омуте.
-- Если заботиться только о своей собственной особе, то везде можно
отлично устроиться.
Розанов промолчал.
-- Другое дело жить, преследуя общее благо, да еще имея на каждом шагу
скотов и пошляков, которые всему вредят и все портят...
Прежде чем Бертольди могла окончить дальнейшее развитие своей мысли, в
дверь раздались два легкие удара; Лиза крякнула: ``войдите``, и в комнате
появился Белоярцев. Он вошел тихо, медленно опустился в кресло и, взяв с
окна гипсовую статуэтку Гарибальди, длинным ногтем левого мизинца начал
вычищать пыль, набившуюся в углубляющихся местах фигуры.
-- У нее много практики? -- равнодушно спросила Лиза.
-- Есть, то есть, я хотел сказать, бывает; но у ней есть жалованье и
квартира при заведении.
-- Это у кого? -- сквозь зубы спросил Белоярцев.
-- У Полиньки Калистратовой, -- ответила Бертольди. -- Вы знаете:
Розанов говорит, что она акушерка и отлично устроилась, а я говорю, что,
заботясь только о самом себе, всякому очень легко устроиться. Права я?
-- Разумеется, -- ответил сквозь зубы Белоярцев.
-- Ну, а вы, Белоярцев, что поделываете?
-- Работаем, Дмитрий Петрович, работаем.
-- Вы видели его последнюю работу? -- спросила Бертольди, тряхнув
кудрями. -- Не видели?
-- Не видел.
-- И ничего о ней не знаете?
-- Не знаю.
-- Ничего не знаете об ``Отце семейства``?
-- Не знаю же, не знаю.
Бертольди захохотала.
-- Что это за работа? -- спросил Розанов.
-- Так себе, картинка, -- отвечал Белоярцев: -- ``Отец семейства``, да
и только.
-- Посмотрите, так и поймете, что и искусство может служить не для
одного искусства, -- наставительно проговорила Бертольди. -- Голодные дети и
зеленая жена в лохмотьях повернут ваши понятия о семейном быте. Глядя на
них, поймете, что семья есть безобразнейшая форма того, что дураки называют
цивилизациею.
-- Ну это еще вопрос, mademoiselle Бертольди.
-- Вопрос-с, только вопрос, давно решенный отрицательно.
-- Кем же это он так ясно решен?
-- Светлыми и честными людьми.
-- Отчего же это решение не всем ясно?
-- Оттого, что человечество подло и глупо. Отрешитесь от своих
предрассудков, и вы увидите, что семья только вредна.
-- То-то я с этим вот не согласен.
-- Нет, это так, -- примирительно заметил Белоярцев. -- Что семья --
учреждение безнравственное, об этом спорить нельзя.
-- Отчего же нельзя? Неужто вы находите, что и взаимная любовь, и
отцовская забота о семье, и материнские попечения о детях безнравственны?
-- Конечно, -- горячо заметила Бертольди.
-- Все это удаляет человека от общества и портит его натуру, --
по-прежнему бесстрастным тоном произнес Белоярцев.
-- Даже портит натуру! -- воскликнул Розанов.
-- Да, -- расслабляет ее, извращает.
-
очень часто видимся, -- добавил, помолчав, Розанов.
-- А что Полинька?
-- Она живет.
-- С вами? -- неожиданно спросила Бертольди. Розанов сначала немножко
покраснел, но тотчас же поправился и, рассмеявшись, отвечал:
-- Нет, не со мною. Я живу с моею дочерью и ее нянькою, а Полина
Петровна живет одна. Вы не знаете -- она ведь повивальная бабка.
-- Полинька акушерка!
-- Как же: у нее дела идут.
-- Это не диковина, -- вставила Бертольди.
-- Ну, однако: не так-то легко устроиться в этом омуте.
-- Если заботиться только о своей собственной особе, то везде можно
отлично устроиться.
Розанов промолчал.
-- Другое дело жить, преследуя общее благо, да еще имея на каждом шагу
скотов и пошляков, которые всему вредят и все портят...
Прежде чем Бертольди могла окончить дальнейшее развитие своей мысли, в
дверь раздались два легкие удара; Лиза крякнула: ``войдите``, и в комнате
появился Белоярцев. Он вошел тихо, медленно опустился в кресло и, взяв с
окна гипсовую статуэтку Гарибальди, длинным ногтем левого мизинца начал
вычищать пыль, набившуюся в углубляющихся местах фигуры.
-- У нее много практики? -- равнодушно спросила Лиза.
-- Есть, то есть, я хотел сказать, бывает; но у ней есть жалованье и
квартира при заведении.
-- Это у кого? -- сквозь зубы спросил Белоярцев.
-- У Полиньки Калистратовой, -- ответила Бертольди. -- Вы знаете:
Розанов говорит, что она акушерка и отлично устроилась, а я говорю, что,
заботясь только о самом себе, всякому очень легко устроиться. Права я?
-- Разумеется, -- ответил сквозь зубы Белоярцев.
-- Ну, а вы, Белоярцев, что поделываете?
-- Работаем, Дмитрий Петрович, работаем.
-- Вы видели его последнюю работу? -- спросила Бертольди, тряхнув
кудрями. -- Не видели?
-- Не видел.
-- И ничего о ней не знаете?
-- Не знаю.
-- Ничего не знаете об ``Отце семейства``?
-- Не знаю же, не знаю.
Бертольди захохотала.
-- Что это за работа? -- спросил Розанов.
-- Так себе, картинка, -- отвечал Белоярцев: -- ``Отец семейства``, да
и только.
-- Посмотрите, так и поймете, что и искусство может служить не для
одного искусства, -- наставительно проговорила Бертольди. -- Голодные дети и
зеленая жена в лохмотьях повернут ваши понятия о семейном быте. Глядя на
них, поймете, что семья есть безобразнейшая форма того, что дураки называют
цивилизациею.
-- Ну это еще вопрос, mademoiselle Бертольди.
-- Вопрос-с, только вопрос, давно решенный отрицательно.
-- Кем же это он так ясно решен?
-- Светлыми и честными людьми.
-- Отчего же это решение не всем ясно?
-- Оттого, что человечество подло и глупо. Отрешитесь от своих
предрассудков, и вы увидите, что семья только вредна.
-- То-то я с этим вот не согласен.
-- Нет, это так, -- примирительно заметил Белоярцев. -- Что семья --
учреждение безнравственное, об этом спорить нельзя.
-- Отчего же нельзя? Неужто вы находите, что и взаимная любовь, и
отцовская забота о семье, и материнские попечения о детях безнравственны?
-- Конечно, -- горячо заметила Бертольди.
-- Все это удаляет человека от общества и портит его натуру, --
по-прежнему бесстрастным тоном произнес Белоярцев.
-- Даже портит натуру! -- воскликнул Розанов.
-- Да, -- расслабляет ее, извращает.
-