ись в начале довольно длинного пустого переулка. Далее невозможно
было ехать по переулку, представлявшему сплошное болото, где пролегала
только одна узенькая полоска жидкой грязи, обозначавшая проезжую дорожку, и
на этой дорожке стояли три воза, наполненные диванчиками, стульями, ширмами
и всяким домашним скарбом, плохо покрытым изодранными извозчичьими рогожами,
не защищавшими мебель от всюду проникающей осенней мги.
Около остановившихся подвод вовсе не было видно ни одного человека.
Только впереди слышались неистовые ругательства, хлопанье кнутьев и
отчаянные возгласы, заглушавшие сердитые крики кучера, требовавшего дороги.
Человек, ехавший на дрожках, привстал, посмотрел вперед и, спрыгнув в
грязь, пошел к тому, что на подобных улицах называется тротуарами. Сделав
несколько шагов по тротуару, он увидел, что передняя лошадь обоза лежала,
барахтаясь в глубокой грязи. Около несчастного животного, крича и ругаясь,
суетились извозчики, а в сторонке, немножко впереди этой сцены, прислонясь к
заборчику, сидела на корточках старческая женская фигура в ватошнике и с
двумя узелками в белых носовых платках.
-- Что ж теперь будем делать, ребята? -- крикнул извозчикам проезжий.
Мужики оглянули его недовольным взглядом, крикнули, и кнутья опять
засвистали.
Старушка, сидевшая под забором, встала, взяла свои узелки и, подойдя к
проезжему, остановилась от него в двух шагах. Проезжий на мгновение
обернулся к старушке, посмотрел на торчавший из узелка белый носик
фарфорового чайника, сделал нетерпеливое движение плечами и опять обернулся
к извозчикам, немилосердно лупившим захлебывающуюся в грязи клячу.
-- Что я вас хочу спросить, батюшка, ваше высокоблагородие, -- начала
тихонько старушка, относясь к проезжему.
-- Что, матушка, говорите? -- отвечал тот, быстро обернувшись к
старушке.
-- Извините, пожалуйста, сударь, не Дмитрий ли Петрович Розанов вы
будете?
-- Няня! Абрамовна! -- вскрикнул Розанов.
-- Я же, батюшка; я, друг ты мой милый!
-- Откуда ты?
Розанов обнял и радостно несколько раз поцеловал старуху в ее
сморщенные и влажные от холодной мги щеки.
-- Какими ты здесь судьбами? -- расспрашивал Абрамовну Розанов.
-- А вот, видишь, на квартиру, батюшка, переезжаем.
-- Куда это?
-- Да вот, вон видишь, вон в тот дом.
Старуха костлявою рукою указала на огромный, старый, весьма запущенный
дом, одиноко стоящий среди тянущегося по переулку бесконечного забора.
-- Кто ж тут из ваших?
-- Одна барышня.
-- Лизавета Егоровна?
-- Да с нею я. Вот уж два года, как я здесь с нею. Господи, твоя воля!
Вот радость-то Бог послал. Я уж про тебя спрашивала, спрашивала, да и
спрашивать перестала.
-- Что ж это вы одни здесь?
-- Да то ж вот все, как и знаешь, как и прежде бывало: моркотно
молоденькой, -- нигде места не найдем.
-- Ну, а Егор Николаевич?
-- Приказал тебе, сударь, долго жить.
-- Умер!
-- Скончался; упокой его Господи! Его-то волю соблюдаючи только здесь и
мычусь на старости лет.
Розанов внимательно поглядел в глаза старухи: видно было, что ей очень
не по себе.
-- Ну, а Софья Егоровна? -- спросил он ее спокойно.
-- Замуж вышла, -- отвечала старуха, смаргивая набегающую на глаза
слезу.
-- За кого ж она вышла?
-- За гацианта одного выш
было ехать по переулку, представлявшему сплошное болото, где пролегала
только одна узенькая полоска жидкой грязи, обозначавшая проезжую дорожку, и
на этой дорожке стояли три воза, наполненные диванчиками, стульями, ширмами
и всяким домашним скарбом, плохо покрытым изодранными извозчичьими рогожами,
не защищавшими мебель от всюду проникающей осенней мги.
Около остановившихся подвод вовсе не было видно ни одного человека.
Только впереди слышались неистовые ругательства, хлопанье кнутьев и
отчаянные возгласы, заглушавшие сердитые крики кучера, требовавшего дороги.
Человек, ехавший на дрожках, привстал, посмотрел вперед и, спрыгнув в
грязь, пошел к тому, что на подобных улицах называется тротуарами. Сделав
несколько шагов по тротуару, он увидел, что передняя лошадь обоза лежала,
барахтаясь в глубокой грязи. Около несчастного животного, крича и ругаясь,
суетились извозчики, а в сторонке, немножко впереди этой сцены, прислонясь к
заборчику, сидела на корточках старческая женская фигура в ватошнике и с
двумя узелками в белых носовых платках.
-- Что ж теперь будем делать, ребята? -- крикнул извозчикам проезжий.
Мужики оглянули его недовольным взглядом, крикнули, и кнутья опять
засвистали.
Старушка, сидевшая под забором, встала, взяла свои узелки и, подойдя к
проезжему, остановилась от него в двух шагах. Проезжий на мгновение
обернулся к старушке, посмотрел на торчавший из узелка белый носик
фарфорового чайника, сделал нетерпеливое движение плечами и опять обернулся
к извозчикам, немилосердно лупившим захлебывающуюся в грязи клячу.
-- Что я вас хочу спросить, батюшка, ваше высокоблагородие, -- начала
тихонько старушка, относясь к проезжему.
-- Что, матушка, говорите? -- отвечал тот, быстро обернувшись к
старушке.
-- Извините, пожалуйста, сударь, не Дмитрий ли Петрович Розанов вы
будете?
-- Няня! Абрамовна! -- вскрикнул Розанов.
-- Я же, батюшка; я, друг ты мой милый!
-- Откуда ты?
Розанов обнял и радостно несколько раз поцеловал старуху в ее
сморщенные и влажные от холодной мги щеки.
-- Какими ты здесь судьбами? -- расспрашивал Абрамовну Розанов.
-- А вот, видишь, на квартиру, батюшка, переезжаем.
-- Куда это?
-- Да вот, вон видишь, вон в тот дом.
Старуха костлявою рукою указала на огромный, старый, весьма запущенный
дом, одиноко стоящий среди тянущегося по переулку бесконечного забора.
-- Кто ж тут из ваших?
-- Одна барышня.
-- Лизавета Егоровна?
-- Да с нею я. Вот уж два года, как я здесь с нею. Господи, твоя воля!
Вот радость-то Бог послал. Я уж про тебя спрашивала, спрашивала, да и
спрашивать перестала.
-- Что ж это вы одни здесь?
-- Да то ж вот все, как и знаешь, как и прежде бывало: моркотно
молоденькой, -- нигде места не найдем.
-- Ну, а Егор Николаевич?
-- Приказал тебе, сударь, долго жить.
-- Умер!
-- Скончался; упокой его Господи! Его-то волю соблюдаючи только здесь и
мычусь на старости лет.
Розанов внимательно поглядел в глаза старухи: видно было, что ей очень
не по себе.
-- Ну, а Софья Егоровна? -- спросил он ее спокойно.
-- Замуж вышла, -- отвечала старуха, смаргивая набегающую на глаза
слезу.
-- За кого ж она вышла?
-- За гацианта одного выш