цвяшки да бляшки, да сто рублей. Это что? Это порядки
называются?
-- Что говорить, -- отрицает фистула.
-- Нет, я вас спрашиваю: это порядки или нет?
-- Какие порядки!
-- С гробовщиков-то и с столарей одну подать брать -- порядки это?
-- Как можно!
-- А-а! Поняли типерь. Наш брат, будь я белодеревной, будь я
краснодеревной, все я должон работу в своем виде сделать, а гробовщик мастер
тленный. Верно я говорю или нет?
-- Выпьемте, Петр Семенович.
-- Нет, вы прежде объясните мне, как, верно я говорю или нет? Или
неправильно я рассуждаю? А! Ну какое вы об этом имеете расположение? Пущай
вы и приезжий человек, а я вот на вашу совесть пущаюсь. Ведь вы хоть и
приезжий, а все же ведь вы можете же какое-нибудь рассуждение иметь.
За другою дверью, справа, шел разговор в другом роде.
-- Простит, -- сквозь свист и сап гнусил сильно пьяный мужчина.
-- Нет, Баранов, не говори ты этого, -- возражал довольно молодой, но
тоже не совсем трезвый женский голос. -- Нашей сестре никогда, Баранов,
прощенья не будет.
-- Врешь, будет.
-- Нет, и не говори этого, Баранов.
-- А впрочем, черт вас возьми совсем.
-- Да, не говори этого, -- продолжала, не расслушав, женщина.
Послышался храп.
-- Баранов! -- позвала женщина.
-- М-м?
-- Можно еще графинчик?
-- Черт с тобою, пей.
Женщина отворила дверь в коридор и велела подать еще графинчик водочки.
В конце коридора стукнула дверь, и по полу зазвенела кавалерийская сабля.
-- Номер! -- громко крикнул голос.
Лакей побежал и заговорил что-то на ходу.
-- Какая такая приезжая? -- спросил голос.
-- Ей-Богу-с приезжая.
-- Покажи нам ее!
-- Нет-с, ей-Богу-с, настоящая приезжая, и паспорт вон у меня на шкафе
лежит.
-- Врешь.
-- Нет, ей-Богу-с: вот посмотрите.
Лиза слышала, как развернули ее институтский диплом и прочитали вслух:
``дочь полковника Егора Николаевича Бахарева, девица Елизавета Егоровна
Бахарева, семнадцати лет``.
-- Одна? -- спросил голос тише.
-- Теперь одна-с, -- отвечал лакей.
-- А с кем приехала?
-- Тоже, должно, с подругою, да та уехала куда-то с вечера.
-- Ты завтра за ней помастери.
-- Слушаю-с.
-- Ну, а теперь черт с тобою, давай хоть тот номер.
Мимо Лизиных дверей прошли сапоги в шпорах, сапоги без шпор и шумливое
шелковое платье. У Лизы голова ходила ходуном.
``Где я? Боже мой! Где я? Куда нас привезли!`` -- спрашивала она сама
себя, боясь шевельнуться на диване.
А свечка уже совсем догорала.
-- Так вот ты, Баранов, и сообрази, -- говорил гораздо тише совсем
опьяневший женский голос. -- Что же она, Жанетка, только ведь что
французинка называется, а что она против меня? Тьфу, вот что она. Где ж
теперь, Баранов, правда!
-- Нет, вы теперь объясните мне: согласны вы, чтобы гробовщики жили на
одном правиле с столарями? -- приставал бас с другой стороны Лизиной
комнаты. -- Согласны, -- так так и скажите. А я на это ни в жизнь, ни за что
не согласен. Я сам доступлю к князю Суворову и к министру и скажу: так и так
и извольте это дело рассудить, потому как ваша на все это есть воля. Как вам
угодно, так это дело и рассудите, но только моего на это согласия никакого
нет.
Огарок догорел и потух, оставив Лизу в совершенной темноте. Несколько
минут все было тихо, н
называются?
-- Что говорить, -- отрицает фистула.
-- Нет, я вас спрашиваю: это порядки или нет?
-- Какие порядки!
-- С гробовщиков-то и с столарей одну подать брать -- порядки это?
-- Как можно!
-- А-а! Поняли типерь. Наш брат, будь я белодеревной, будь я
краснодеревной, все я должон работу в своем виде сделать, а гробовщик мастер
тленный. Верно я говорю или нет?
-- Выпьемте, Петр Семенович.
-- Нет, вы прежде объясните мне, как, верно я говорю или нет? Или
неправильно я рассуждаю? А! Ну какое вы об этом имеете расположение? Пущай
вы и приезжий человек, а я вот на вашу совесть пущаюсь. Ведь вы хоть и
приезжий, а все же ведь вы можете же какое-нибудь рассуждение иметь.
За другою дверью, справа, шел разговор в другом роде.
-- Простит, -- сквозь свист и сап гнусил сильно пьяный мужчина.
-- Нет, Баранов, не говори ты этого, -- возражал довольно молодой, но
тоже не совсем трезвый женский голос. -- Нашей сестре никогда, Баранов,
прощенья не будет.
-- Врешь, будет.
-- Нет, и не говори этого, Баранов.
-- А впрочем, черт вас возьми совсем.
-- Да, не говори этого, -- продолжала, не расслушав, женщина.
Послышался храп.
-- Баранов! -- позвала женщина.
-- М-м?
-- Можно еще графинчик?
-- Черт с тобою, пей.
Женщина отворила дверь в коридор и велела подать еще графинчик водочки.
В конце коридора стукнула дверь, и по полу зазвенела кавалерийская сабля.
-- Номер! -- громко крикнул голос.
Лакей побежал и заговорил что-то на ходу.
-- Какая такая приезжая? -- спросил голос.
-- Ей-Богу-с приезжая.
-- Покажи нам ее!
-- Нет-с, ей-Богу-с, настоящая приезжая, и паспорт вон у меня на шкафе
лежит.
-- Врешь.
-- Нет, ей-Богу-с: вот посмотрите.
Лиза слышала, как развернули ее институтский диплом и прочитали вслух:
``дочь полковника Егора Николаевича Бахарева, девица Елизавета Егоровна
Бахарева, семнадцати лет``.
-- Одна? -- спросил голос тише.
-- Теперь одна-с, -- отвечал лакей.
-- А с кем приехала?
-- Тоже, должно, с подругою, да та уехала куда-то с вечера.
-- Ты завтра за ней помастери.
-- Слушаю-с.
-- Ну, а теперь черт с тобою, давай хоть тот номер.
Мимо Лизиных дверей прошли сапоги в шпорах, сапоги без шпор и шумливое
шелковое платье. У Лизы голова ходила ходуном.
``Где я? Боже мой! Где я? Куда нас привезли!`` -- спрашивала она сама
себя, боясь шевельнуться на диване.
А свечка уже совсем догорала.
-- Так вот ты, Баранов, и сообрази, -- говорил гораздо тише совсем
опьяневший женский голос. -- Что же она, Жанетка, только ведь что
французинка называется, а что она против меня? Тьфу, вот что она. Где ж
теперь, Баранов, правда!
-- Нет, вы теперь объясните мне: согласны вы, чтобы гробовщики жили на
одном правиле с столарями? -- приставал бас с другой стороны Лизиной
комнаты. -- Согласны, -- так так и скажите. А я на это ни в жизнь, ни за что
не согласен. Я сам доступлю к князю Суворову и к министру и скажу: так и так
и извольте это дело рассудить, потому как ваша на все это есть воля. Как вам
угодно, так это дело и рассудите, но только моего на это согласия никакого
нет.
Огарок догорел и потух, оставив Лизу в совершенной темноте. Несколько
минут все было тихо, н