о вдруг одна дверь с шумом распахнулась настежь,
кто-то вылетел в коридор и упал, тронувшись головою о Лизину дверь.
Лиза вскочила и бросилась к окну, но дверь устояла на замке и петлях.
В коридоре сделался шум. Отворилось еще несколько дверей. Лакей помогал
подниматься человеку, упавшему к Лизиной комнате. Потом зашелестело шелковое
платье, и женский голос стал кого-то успокоивать.
-- Нет, это не шутка, -- возражал плачевным тоном упавший. -- Он если
шутит, так он должен говорить, что он это шутя делает, а не бить прямо
всерьез.
-- Душенька штатский, ну полноте, ну помиритесь, ну что вам из-за этого
обижаться, -- уговаривало шелковое платье.
-- Нет, я не обижаюсь, а только я после этого не хочу с ним быть в
компании, если он дерется, -- отвечал душенька штатский. -- Согласитесь, это
не всякому же может быть приятно, -- добавил он и решительно отправился к
выходу.
Шелковое платье вернулось в номер, щелкнуло за собою ключом, и все
утихло. Трепещущая Лиза, ни жива ни мертва, стояла, прислонясь к холодному
окну. Уличные фонари погасли, и по комнате засерелось. Лиза еще подождала с
полчаса и дернула за сальную сонетку. Вошел заспанный коридорный в одном
белье.
Лиза попросила себе самовар. Через час явился чайный прибор, но
самовара все-таки не было. Вид растерзанного лакея в одном белье
окончательно вывел Лизу из терпения. Она мысленно решила не пить чаю, а уйти
куда-нибудь отсюда, хоть походить по улице. В этих соображениях она
попросила дать ей адрес гостиницы и тихо опустилась в угол дивана. Усталость
и молодость брали свое. Лизу клонил сон.
Чтобы не заснуть, она взяла выброшенную Бертольди из сака книжку. Это
было Молешотово ``Учение о пище``. Лиза стала читать, ожидая, пока ей дадут
адрес, без которого она, не зная города, боялась выйти на улицу.
``Ничто не подавляет до такой степени наши духовные силы, как голод. От
голода голова и сердце пустеют. И хотя потребность в пище поразительно
уменьшается при напряженной духовной деятельности, тем не менее ничего нет
вреднее голода для спокойного мышления. Потому голодный во сто раз сильнее
чувствует всякую несправедливость, и, стало быть, не прихоть породила идею о
праве каждого на труд и хлеб. Мудрость и любовь требуют обсудить всякий
взгляд, но мы считаем себя обязанными неотразимую убедительность фактов
противопоставить той жестокой мысли, по которой право человеческое
становится в зависимость от милости человеческой``. -- ``Нельзя, нельзя
мечтать, как Помада... -- шепчет Лиза, откидывая от себя книгу. -- Мне здесь
холодно, я теперь одна, на всю жизнь одна, но Бог с ними со всеми. Что в их
теплоте! Они вертятся вокруг своего вечного солнца, а мне не нужно этою
солнца. Тяжело мне, и пусть...`` -- Лиза взяла маленький английский волюмчик
``The poetical works of Longfellow``(``Поэтические произведения Лонгфелло``
(англ.)) и прочла:
``В моей груди нет иного света, и, кроме холодного света звезд, я
вверяю первую стражу ночи красной планете Марсу. Звезда,непобедимой воли,
она восходит в моей груди: ясная, тихая и полная решимости, спокойная и
самообладающая. И ты также, кто бы ни был ты, читающий эту короткую песню,
если одна за другой уходят твои надежды, будь полон решимости и спокоен. Не
пугайся этого ничтожного мира, и ты скоро узнаешь, какое высокое наслаждение
страдать и
кто-то вылетел в коридор и упал, тронувшись головою о Лизину дверь.
Лиза вскочила и бросилась к окну, но дверь устояла на замке и петлях.
В коридоре сделался шум. Отворилось еще несколько дверей. Лакей помогал
подниматься человеку, упавшему к Лизиной комнате. Потом зашелестело шелковое
платье, и женский голос стал кого-то успокоивать.
-- Нет, это не шутка, -- возражал плачевным тоном упавший. -- Он если
шутит, так он должен говорить, что он это шутя делает, а не бить прямо
всерьез.
-- Душенька штатский, ну полноте, ну помиритесь, ну что вам из-за этого
обижаться, -- уговаривало шелковое платье.
-- Нет, я не обижаюсь, а только я после этого не хочу с ним быть в
компании, если он дерется, -- отвечал душенька штатский. -- Согласитесь, это
не всякому же может быть приятно, -- добавил он и решительно отправился к
выходу.
Шелковое платье вернулось в номер, щелкнуло за собою ключом, и все
утихло. Трепещущая Лиза, ни жива ни мертва, стояла, прислонясь к холодному
окну. Уличные фонари погасли, и по комнате засерелось. Лиза еще подождала с
полчаса и дернула за сальную сонетку. Вошел заспанный коридорный в одном
белье.
Лиза попросила себе самовар. Через час явился чайный прибор, но
самовара все-таки не было. Вид растерзанного лакея в одном белье
окончательно вывел Лизу из терпения. Она мысленно решила не пить чаю, а уйти
куда-нибудь отсюда, хоть походить по улице. В этих соображениях она
попросила дать ей адрес гостиницы и тихо опустилась в угол дивана. Усталость
и молодость брали свое. Лизу клонил сон.
Чтобы не заснуть, она взяла выброшенную Бертольди из сака книжку. Это
было Молешотово ``Учение о пище``. Лиза стала читать, ожидая, пока ей дадут
адрес, без которого она, не зная города, боялась выйти на улицу.
``Ничто не подавляет до такой степени наши духовные силы, как голод. От
голода голова и сердце пустеют. И хотя потребность в пище поразительно
уменьшается при напряженной духовной деятельности, тем не менее ничего нет
вреднее голода для спокойного мышления. Потому голодный во сто раз сильнее
чувствует всякую несправедливость, и, стало быть, не прихоть породила идею о
праве каждого на труд и хлеб. Мудрость и любовь требуют обсудить всякий
взгляд, но мы считаем себя обязанными неотразимую убедительность фактов
противопоставить той жестокой мысли, по которой право человеческое
становится в зависимость от милости человеческой``. -- ``Нельзя, нельзя
мечтать, как Помада... -- шепчет Лиза, откидывая от себя книгу. -- Мне здесь
холодно, я теперь одна, на всю жизнь одна, но Бог с ними со всеми. Что в их
теплоте! Они вертятся вокруг своего вечного солнца, а мне не нужно этою
солнца. Тяжело мне, и пусть...`` -- Лиза взяла маленький английский волюмчик
``The poetical works of Longfellow``(``Поэтические произведения Лонгфелло``
(англ.)) и прочла:
``В моей груди нет иного света, и, кроме холодного света звезд, я
вверяю первую стражу ночи красной планете Марсу. Звезда,непобедимой воли,
она восходит в моей груди: ясная, тихая и полная решимости, спокойная и
самообладающая. И ты также, кто бы ни был ты, читающий эту короткую песню,
если одна за другой уходят твои надежды, будь полон решимости и спокоен. Не
пугайся этого ничтожного мира, и ты скоро узнаешь, какое высокое наслаждение
страдать и