быть крепким духом``.
Лиза опять взяла Молешота, но он уже не читался, и видела Лиза сквозь
опущенные веки, как по свалившемуся на пол ``Учению о пище`` шевелилась
какая-то знакомая группа. Тут были: няня, Женни, Розанов и вдруг мартовская
ночь, а не комната с сальной обстановкой. В небе поют жаворонки, Розанов
говорит, что
Есть сила благодатная
В созвучье слов живых.
Потом Райнер. Где он? Он должен быть здесь... Отец клянет... Образ
падает из его рук... Какая тяжкая сцена!.. Укор невежд, укор людей ... Отец!
отец!
-- Бахарева! что с вами? Чего вы рыдаете во сне, -- спрашивает Лизу
знакомый голос. Она подняла утомленную головку. В комнате светло. Перед ней
Бертольди развязывает шляпку, на полу ``Учение о пище``, у двери двое
незнакомых людей снимают свои пальто, на столе потухший самовар и карточка.
-- Ревякин и Прорвич, -- произнесла Бертольди, торжественно показывая
на высокого рыжего угреватого господина и его замурзанного черненького
товарища.
Заспавшаяся Лиза ничего не могла сообразить в одно мгновение. Она
закрыла рукою глаза и, открыв их снова, случайно прежде всего прочла на
лежащей у самовара карточке: ``В С.--Петербурге, по Караванной улице, # 7,
гостиница для приезжающих с нумерами ``Италия``.
Прорвич и Ревякин протянули Лизе свои руки.
" * Книга третья. НА НЕВСКИХ БЕРЕГАХ * "
"Глава первая. СТАРЫЕ ЗНАКОМЫЕ НА НОВОЙ ПОЧВЕ"
Прошло два года. На дворе стояла сырая, ненастная осень; серые
петербургские дни сменялись темными холодными ночами: столица была
неопрятна, и вид ее не способен был пленять ничьего воображения. Но как ни
безотрадны были в это время картины людных мест города, они не могли дать и
самого слабого понятия о впечатлениях, производимых на свежего человека
видами пустырей и бесконечных заборов, огораживающих болотистые улицы одного
из печальнейших углов Петербургской стороны.
По одной из таких пустынных улиц часу в двенадцатом самого ненастного
дня, по ступицу в жидкой, болотистой грязи, плыли маленькие одноместные
дрожечки, запряженные парою бойких рыженьких шведок. Толстенькие, крепкие
лошадки с тщательно переваленными гривками и ловко подвязанными куколкою
хвостами, хорошая упряжь и хороший кожаный армяк кучера давали чувствовать,
что это собственные, хозяйские лошадки, а спокойное внимание, с которым
седок глядел через пристяжную вперед и предостерегал кучера при объездах
затопленных камней и водомоин, в одно и то же время позволяло догадываться,
что этот седок есть сам владелец шведок и экипажа и что ему, как пять
пальцев собственной руки, знакомы подводные камни и бездонные пучины этого
угла Петербургской стороны. Лицо этого господина было неудобно рассмотреть,
потому что, защищаясь от досадливо бьющей в лицо мги, он почти до самых глаз
закрывал себя поднятым воротником камлотовой шинели; но по бодрости, с
которою он держится на балансирующей эгоистке, видно, что он еще силен и
молод. На нем, как выше сказано, непромокаемая камлотовая шинель, высокие
юхтовые сапоги, какие часто носят студенты, и форменная фуражка с кокардою.
Прыгая с тряской взбуравленной мусорной насыпи в болотистые колдобины и
потом тащась бесконечною полосою жидкой грязи, дрожки повернули из пустынной
улицы в узенький кривой переулочек, потом не без опасности повернули за угол
и остановил
Лиза опять взяла Молешота, но он уже не читался, и видела Лиза сквозь
опущенные веки, как по свалившемуся на пол ``Учению о пище`` шевелилась
какая-то знакомая группа. Тут были: няня, Женни, Розанов и вдруг мартовская
ночь, а не комната с сальной обстановкой. В небе поют жаворонки, Розанов
говорит, что
Есть сила благодатная
В созвучье слов живых.
Потом Райнер. Где он? Он должен быть здесь... Отец клянет... Образ
падает из его рук... Какая тяжкая сцена!.. Укор невежд, укор людей ... Отец!
отец!
-- Бахарева! что с вами? Чего вы рыдаете во сне, -- спрашивает Лизу
знакомый голос. Она подняла утомленную головку. В комнате светло. Перед ней
Бертольди развязывает шляпку, на полу ``Учение о пище``, у двери двое
незнакомых людей снимают свои пальто, на столе потухший самовар и карточка.
-- Ревякин и Прорвич, -- произнесла Бертольди, торжественно показывая
на высокого рыжего угреватого господина и его замурзанного черненького
товарища.
Заспавшаяся Лиза ничего не могла сообразить в одно мгновение. Она
закрыла рукою глаза и, открыв их снова, случайно прежде всего прочла на
лежащей у самовара карточке: ``В С.--Петербурге, по Караванной улице, # 7,
гостиница для приезжающих с нумерами ``Италия``.
Прорвич и Ревякин протянули Лизе свои руки.
" * Книга третья. НА НЕВСКИХ БЕРЕГАХ * "
"Глава первая. СТАРЫЕ ЗНАКОМЫЕ НА НОВОЙ ПОЧВЕ"
Прошло два года. На дворе стояла сырая, ненастная осень; серые
петербургские дни сменялись темными холодными ночами: столица была
неопрятна, и вид ее не способен был пленять ничьего воображения. Но как ни
безотрадны были в это время картины людных мест города, они не могли дать и
самого слабого понятия о впечатлениях, производимых на свежего человека
видами пустырей и бесконечных заборов, огораживающих болотистые улицы одного
из печальнейших углов Петербургской стороны.
По одной из таких пустынных улиц часу в двенадцатом самого ненастного
дня, по ступицу в жидкой, болотистой грязи, плыли маленькие одноместные
дрожечки, запряженные парою бойких рыженьких шведок. Толстенькие, крепкие
лошадки с тщательно переваленными гривками и ловко подвязанными куколкою
хвостами, хорошая упряжь и хороший кожаный армяк кучера давали чувствовать,
что это собственные, хозяйские лошадки, а спокойное внимание, с которым
седок глядел через пристяжную вперед и предостерегал кучера при объездах
затопленных камней и водомоин, в одно и то же время позволяло догадываться,
что этот седок есть сам владелец шведок и экипажа и что ему, как пять
пальцев собственной руки, знакомы подводные камни и бездонные пучины этого
угла Петербургской стороны. Лицо этого господина было неудобно рассмотреть,
потому что, защищаясь от досадливо бьющей в лицо мги, он почти до самых глаз
закрывал себя поднятым воротником камлотовой шинели; но по бодрости, с
которою он держится на балансирующей эгоистке, видно, что он еще силен и
молод. На нем, как выше сказано, непромокаемая камлотовая шинель, высокие
юхтовые сапоги, какие часто носят студенты, и форменная фуражка с кокардою.
Прыгая с тряской взбуравленной мусорной насыпи в болотистые колдобины и
потом тащась бесконечною полосою жидкой грязи, дрожки повернули из пустынной
улицы в узенький кривой переулочек, потом не без опасности повернули за угол
и остановил