здного училища, мы прежде всех
узнаем Петра Лукича. Он постарел еще более, голова его совсем бела, и
длинная фигура несколько горбится; он и весел, и озабочен, и задумчив. Потом
на почетном месте сидит посаженый отец жениха, наш давний знакомый, Алексей
Павлович Зарницын. Он пополнел, и в лице его много важности и
самоуверенности. Он ораторствует и заставляет всех себя слушать. К нему
часто подходит и благопристойно его ласкает немолодая, но еще очень красивая
и изящная дама. Это Катерина Ивановна, бывшая вдова Кожухова (ныне madame
Зарницына), владетельница богатого села Коробина. Она одета по-бальному,
роскошно и несколько молодо; но этот наряд никому не бросается в глаза. Он
даже заставляет всех чувствовать, что хотя сама невеста здесь, без сомнения,
есть самая красивая женщина, но и эта барыня совсем не вздор в наш век
болезненный и хилый. Катерина Ивановна здесь едва ли не самое видное лицо:
она всем распоряжается, и на всем лежит ее инициатива. Благодаря ей пир
великолепен и роскошен. Петр Лукич сам не знает, откуда у него что берется.
Саренко, в высочайшем жабо, тоже здесь с своею Лурлеей и с половиной в
желтой шали. Он сочиняет приличные, по его мнению, настоящему торжеству
пошлости и, разглаживая по голове свой хвост, ищет случая их позаметнее
высказать новобрачной паре.
О новобрачной паре говорят разно. Женни утомлена и задумчива. Мужчины
находят ее красавицей, женщины говорят, что она тонирует. Из дам ласковее
всех к ней madame Зарницына, и Женни это чувствует, но она действительно
чересчур рассеяна; ей припоминается и Лиза, и лицо, отсутствие которого
здесь в настоящую минуту очень заметно. Женни думает об умершей матери.
Вязмитинов нехорош. Ему не идет белый галстук с белым жилетом.
Вырезаясь из черного фрака, они неприятно оттеняют гладко выбритое лицо и
делают Вязмитинова как будто совсем без груди. Он сосредоточен и часто
моргает. Вообще он всегда был несравненно лучше, чем сегодня.
В кучках гостей мужчины толкуют, что Вязмитинову будет трудно с женою
на этом месте; что Алексей Павлович Зарницын пристроился гораздо умнее и что
Катерина Ивановна не в эти выборы, так в другие непременно выведет его в
предводители.
-- А тут что? -- добавляли к этим рассуждениям. -- Любовь! Любовь,
батюшка, -- морковь: полежит и завянет.
-- Она премилая девушка! -- замечали девицы.
-- Что, сударыня, милая! -- возражала жена Саренки. -- С лица-то не
воду пить, а жизнь пережить -- не поле перейти.
Из посторонних людей не злоязычили втихомолку только Зарницын с женою.
Первому было некогда, да он и не был злым человеком, а жена его не имела
никаких оснований в чем бы то ни было завидовать Женни и искренно желала ей
добра в ее скромной доле.
Самое преданное Женни женское сердце не входило в пиршественные покои.
Это сердце билось в груди сестры Феоктисты.
Еще при первом слухе о помолвке Женни мать Агния запретила Петру Лукичу
готовить что бы то ни было к свадебному наряду дочери.
-- Оставь это, батюшка, мне. Я хочу вместо матери сама все приготовить
для Геши, и ты не вправе мне в этом препятствовать.
Петр Лукич и не препятствовал.
Вечером, под самый день свадьбы, из губернского города приехала сестра
Феоктиста с длинным ящиком, до крайности стеснявшим ее на монастырских
санях. В ящике, который привезла сестра Ф
узнаем Петра Лукича. Он постарел еще более, голова его совсем бела, и
длинная фигура несколько горбится; он и весел, и озабочен, и задумчив. Потом
на почетном месте сидит посаженый отец жениха, наш давний знакомый, Алексей
Павлович Зарницын. Он пополнел, и в лице его много важности и
самоуверенности. Он ораторствует и заставляет всех себя слушать. К нему
часто подходит и благопристойно его ласкает немолодая, но еще очень красивая
и изящная дама. Это Катерина Ивановна, бывшая вдова Кожухова (ныне madame
Зарницына), владетельница богатого села Коробина. Она одета по-бальному,
роскошно и несколько молодо; но этот наряд никому не бросается в глаза. Он
даже заставляет всех чувствовать, что хотя сама невеста здесь, без сомнения,
есть самая красивая женщина, но и эта барыня совсем не вздор в наш век
болезненный и хилый. Катерина Ивановна здесь едва ли не самое видное лицо:
она всем распоряжается, и на всем лежит ее инициатива. Благодаря ей пир
великолепен и роскошен. Петр Лукич сам не знает, откуда у него что берется.
Саренко, в высочайшем жабо, тоже здесь с своею Лурлеей и с половиной в
желтой шали. Он сочиняет приличные, по его мнению, настоящему торжеству
пошлости и, разглаживая по голове свой хвост, ищет случая их позаметнее
высказать новобрачной паре.
О новобрачной паре говорят разно. Женни утомлена и задумчива. Мужчины
находят ее красавицей, женщины говорят, что она тонирует. Из дам ласковее
всех к ней madame Зарницына, и Женни это чувствует, но она действительно
чересчур рассеяна; ей припоминается и Лиза, и лицо, отсутствие которого
здесь в настоящую минуту очень заметно. Женни думает об умершей матери.
Вязмитинов нехорош. Ему не идет белый галстук с белым жилетом.
Вырезаясь из черного фрака, они неприятно оттеняют гладко выбритое лицо и
делают Вязмитинова как будто совсем без груди. Он сосредоточен и часто
моргает. Вообще он всегда был несравненно лучше, чем сегодня.
В кучках гостей мужчины толкуют, что Вязмитинову будет трудно с женою
на этом месте; что Алексей Павлович Зарницын пристроился гораздо умнее и что
Катерина Ивановна не в эти выборы, так в другие непременно выведет его в
предводители.
-- А тут что? -- добавляли к этим рассуждениям. -- Любовь! Любовь,
батюшка, -- морковь: полежит и завянет.
-- Она премилая девушка! -- замечали девицы.
-- Что, сударыня, милая! -- возражала жена Саренки. -- С лица-то не
воду пить, а жизнь пережить -- не поле перейти.
Из посторонних людей не злоязычили втихомолку только Зарницын с женою.
Первому было некогда, да он и не был злым человеком, а жена его не имела
никаких оснований в чем бы то ни было завидовать Женни и искренно желала ей
добра в ее скромной доле.
Самое преданное Женни женское сердце не входило в пиршественные покои.
Это сердце билось в груди сестры Феоктисты.
Еще при первом слухе о помолвке Женни мать Агния запретила Петру Лукичу
готовить что бы то ни было к свадебному наряду дочери.
-- Оставь это, батюшка, мне. Я хочу вместо матери сама все приготовить
для Геши, и ты не вправе мне в этом препятствовать.
Петр Лукич и не препятствовал.
Вечером, под самый день свадьбы, из губернского города приехала сестра
Феоктиста с длинным ящиком, до крайности стеснявшим ее на монастырских
санях. В ящике, который привезла сестра Ф