ивнул головою: дескать ``трудно``.
-- Где она? -- пролепетал он через несколько минут, однако так
невнятно, что ничего нельзя было разобрать.
-- Что, батюшка, говоришь? -- спросила Абрамовна.
-- Где она? -- с большим напряжением и расстановкою произнес явственнее
Бахарев.
-- Кто, родной мой? О ком ты спрашиваешь?
-- О Лизе, -- с тем же усилием и расстановкою выговорил Егор
Николаевич.
Старуха хотела отмолчаться и стала выжимать смоченный компресс.
-- Она умерла? -- устремив глаза, спрашивал Бахарев.
-- Нет, батюшка, Христос, царь небесный, с нею: она жива. Уехала. Вы,
батюшка, успокойтесь; она вернется. Не тревожь себя, родной, понапрасну.
-- У-е-х-а-л... -- опять совсем уже невнятно прошептал больной.
Он как будто впал в забытье; но через четверть часа опять широко
раскрыл глаза и скоро-скоро, как бы боясь, что ему не будет время высказать
свое слово, залепетал:
-- Я полковник, я старик, я израненный старик. Меня все знают... мои
ордена... мои раны... она дочь моя... Где она? Где о-н-а? -- произнес он,
тупея до совершенной невнятности. -- О-д-н-а!.. р-а-з-в-р-а-т... Разбойники!
Не обижайте меня; отдайте мне мою дочь, -- выговорил он вдруг с усилием, но
довольно твердо и заплакал.
Серый свет зарождающегося утра заглянул из-за спущенных штор в комнату
больного, но был еще слишком слаб и робок для того, чтобы сконфузить
мигавшую под зеленым абажуром свечу. Бахарев снова лежал спокойно, а
Абрамовна, опершись рукою о кресло, тихо, усыпляющим тоном, ворчала ему:
-- Иная, батюшка, и при отце с матерью живет, да ведет себя так, что за
стыд головушка гинет, а другая и сама по себе, да чиста и перед людьми и
перед Господом. На это взирать нечего. К чистому поганое не пристанет.
-- Ты по-ез-жай, -- прошептал старик.
Старуха промолчала.
-- Возь-ми де-нег и по-ез-жай, -- повторял больной.
-- Хорошо, сударь, поеду.
-- Ддда, поезжай... а куда?
Старуха зачесала головной платок.
-- К-у-д-а? -- повторил больной.
Старуха пожала плечами и пошла потушить свечу. Тяжелая ночь прошла, и
наступило еще более тяжелое утро.
Недавно публика любовалась картинкою, помещенною в одном из остроумных
сатирических изданий. Рисунок изображал отца, у которого дочь ушла. Отец был
изображен на этом рисунке с ослиными ушами. Мы сомневаемся, что художник сам
видел когда-нибудь отца, у которого ушла дочь. Художественная правда не
позволила бы заглушить себя гражданской тенденции и заставила бы его, кроме
ослиных ушей, увидать и отцовское сердце.
"2"
Во флигеле Гловацких ничего нельзя было узнать. Комнаты были ярко
освещены и набиты различными гостями; под окнами стояла и мерзла толпа мещан
и мещанок, кабинет Петра Лукича вовсе исчез из дома, а к девственной
кроватке Женни была смело и твердо приставлена другая кровать.
Полтора часа назад Женни перевенчали с Николаем Степановичем
Вязмитиновым, занявшим должность штатного смотрителя вместо Петра Лукича,
который выслужил полный пансион и получил отставку.
Сегодня в четыре часа после обеда Петр Лукич отправил в дом покойной
жены свой ветхий гардероб и книги. Сегодня же он проведет первую ночь вне
училищного флигеля, уступая новому смотрителю вместе с местом и свою
радость, свою красавицу Женни.
Между гостями, наполняющими флигель уе
-- Где она? -- пролепетал он через несколько минут, однако так
невнятно, что ничего нельзя было разобрать.
-- Что, батюшка, говоришь? -- спросила Абрамовна.
-- Где она? -- с большим напряжением и расстановкою произнес явственнее
Бахарев.
-- Кто, родной мой? О ком ты спрашиваешь?
-- О Лизе, -- с тем же усилием и расстановкою выговорил Егор
Николаевич.
Старуха хотела отмолчаться и стала выжимать смоченный компресс.
-- Она умерла? -- устремив глаза, спрашивал Бахарев.
-- Нет, батюшка, Христос, царь небесный, с нею: она жива. Уехала. Вы,
батюшка, успокойтесь; она вернется. Не тревожь себя, родной, понапрасну.
-- У-е-х-а-л... -- опять совсем уже невнятно прошептал больной.
Он как будто впал в забытье; но через четверть часа опять широко
раскрыл глаза и скоро-скоро, как бы боясь, что ему не будет время высказать
свое слово, залепетал:
-- Я полковник, я старик, я израненный старик. Меня все знают... мои
ордена... мои раны... она дочь моя... Где она? Где о-н-а? -- произнес он,
тупея до совершенной невнятности. -- О-д-н-а!.. р-а-з-в-р-а-т... Разбойники!
Не обижайте меня; отдайте мне мою дочь, -- выговорил он вдруг с усилием, но
довольно твердо и заплакал.
Серый свет зарождающегося утра заглянул из-за спущенных штор в комнату
больного, но был еще слишком слаб и робок для того, чтобы сконфузить
мигавшую под зеленым абажуром свечу. Бахарев снова лежал спокойно, а
Абрамовна, опершись рукою о кресло, тихо, усыпляющим тоном, ворчала ему:
-- Иная, батюшка, и при отце с матерью живет, да ведет себя так, что за
стыд головушка гинет, а другая и сама по себе, да чиста и перед людьми и
перед Господом. На это взирать нечего. К чистому поганое не пристанет.
-- Ты по-ез-жай, -- прошептал старик.
Старуха промолчала.
-- Возь-ми де-нег и по-ез-жай, -- повторял больной.
-- Хорошо, сударь, поеду.
-- Ддда, поезжай... а куда?
Старуха зачесала головной платок.
-- К-у-д-а? -- повторил больной.
Старуха пожала плечами и пошла потушить свечу. Тяжелая ночь прошла, и
наступило еще более тяжелое утро.
Недавно публика любовалась картинкою, помещенною в одном из остроумных
сатирических изданий. Рисунок изображал отца, у которого дочь ушла. Отец был
изображен на этом рисунке с ослиными ушами. Мы сомневаемся, что художник сам
видел когда-нибудь отца, у которого ушла дочь. Художественная правда не
позволила бы заглушить себя гражданской тенденции и заставила бы его, кроме
ослиных ушей, увидать и отцовское сердце.
"2"
Во флигеле Гловацких ничего нельзя было узнать. Комнаты были ярко
освещены и набиты различными гостями; под окнами стояла и мерзла толпа мещан
и мещанок, кабинет Петра Лукича вовсе исчез из дома, а к девственной
кроватке Женни была смело и твердо приставлена другая кровать.
Полтора часа назад Женни перевенчали с Николаем Степановичем
Вязмитиновым, занявшим должность штатного смотрителя вместо Петра Лукича,
который выслужил полный пансион и получил отставку.
Сегодня в четыре часа после обеда Петр Лукич отправил в дом покойной
жены свой ветхий гардероб и книги. Сегодня же он проведет первую ночь вне
училищного флигеля, уступая новому смотрителю вместе с местом и свою
радость, свою красавицу Женни.
Между гостями, наполняющими флигель уе