бросала во все
стороны взоры, исполненные в одно и то же время и гордости и отчаяния.
Львенка увели с крыльца, и толпа, напутствуемая энергическими
замечаниями служителей, разошлась. Перед галереей проходил служитель в синей
куртке и робеспьеровском колпаке из красного сукна. Этот человек по виду не
был так сердит, как его товарищи, и я подошел к нему.
-- Monsieur (Сударь (фр.)), -- спросил я, -- сделайте милость, скажите,
что это сделалось с львицей?
-- Тiens? -- отвечал француз, -- elle reve qu'elle est libre (А?.. ей
грезится, что она свободна (фр.)).
Я еще подошел к клетке и долго смотрел сквозь железные полосы в
страшные глаза львицы. Она хотела защитить свое дитя, и, поняв, что это для
нее невозможно, она была велика в своем грозном молчании.
Егор Николаевич Бахарев теперь как-то напоминал собою всех: и мать,
проводившую сына в рекруты, и кошку, возвращающуюся после поиска утопленных
котят, и соловья, вспомнившего о минувших днях короткого счастия, и львицу,
смирившуюся в железной клетке.
Возвратясь домой, он все молчал. До самого вечера он ни с кем не сказал
ни слова.
-- Что с тобою, Егор Николаевич? -- спрашивала его Ольга Сергеевна.
Он только махал рукою. Не грозно махал, а как-то так, что, мол, ``сил
моих нет: отвяжитесь от меня ради Создателя``.
В сумерки он прилег на диване в гостиной и задремал.
-- Тсс! -- командовала по задним комнатам Абрамовна. -- Успокоился
барин, не шумите.
Барин, точно, чуть не успокоился. Когда Ольга Сергеевна пришла со
свечою, чтобы побудить его к чаю, он лежал с открытыми глазами, давал знак
одною рукою и лепетал какой-то совершенно непонятный вздор заплетающимся
языком.
В доме начался ад. Людей разослали за докторами. Ольга Сергеевна то
выла, то обмирала, то целовала мужнины руки, согревая их своим дыханием.
Остальные все зауряд потеряли головы и суетились. По дому только слышалось:
``барина в гостиной паралич ударил``, ``переставляется барин``.
Каждый посланец нашел по доктору, и через час Егора Николаевича,
выдержавшего лошадиное кровопускание, отнесли в его спальню. К полуночи один
доктор заехал еще раз навестить больного; посмотрел на часы, пощупал пульс,
велел аккуратно переменять компрессы на голову и уехал.
Старик тяжело дышал и не смотрел глазами.
С Ольгой Сергеевной в гостиной поминутно делались дурноты; ее обтирали
одеколоном и давали нюхать спирт. Софи ходила скорыми шагами и ломала руки.
К трем часам Бахареву не было лучше, ни крошечки лучше.
Абрамовна вышла из его комнаты с белым салатником, в котором растаял
весь лед, приготовленный для компрессов. Возвращаясь с новым льдом через
гостиную, она подошла к столу и задула догоравшую свечу. Свет был здесь не
нужен. Он только мог мешать крепкому сну Ольги Сергеевны и Софи,
приютившихся в теплых уголках мягкого плюшевого дивана.
Абрамовна опять уселась у изголовья больного и опять принялась за свою
фельдшерскую работу.
Старческая кожа была не довольно чутка к температурным изменениям.
Абрамовна положила один очень холодный компресс, от которого больной
поморщился и, открыв глаза, остановил их на старухе.
-- Что, батюшка? -- прошептала с ласковым участием Абрамовна.
Больной только тяжко дышал.
-- Трудно тебе? -- спросила она, продолжая глядеть в те же глаза через
полчаса. Старик к
стороны взоры, исполненные в одно и то же время и гордости и отчаяния.
Львенка увели с крыльца, и толпа, напутствуемая энергическими
замечаниями служителей, разошлась. Перед галереей проходил служитель в синей
куртке и робеспьеровском колпаке из красного сукна. Этот человек по виду не
был так сердит, как его товарищи, и я подошел к нему.
-- Monsieur (Сударь (фр.)), -- спросил я, -- сделайте милость, скажите,
что это сделалось с львицей?
-- Тiens? -- отвечал француз, -- elle reve qu'elle est libre (А?.. ей
грезится, что она свободна (фр.)).
Я еще подошел к клетке и долго смотрел сквозь железные полосы в
страшные глаза львицы. Она хотела защитить свое дитя, и, поняв, что это для
нее невозможно, она была велика в своем грозном молчании.
Егор Николаевич Бахарев теперь как-то напоминал собою всех: и мать,
проводившую сына в рекруты, и кошку, возвращающуюся после поиска утопленных
котят, и соловья, вспомнившего о минувших днях короткого счастия, и львицу,
смирившуюся в железной клетке.
Возвратясь домой, он все молчал. До самого вечера он ни с кем не сказал
ни слова.
-- Что с тобою, Егор Николаевич? -- спрашивала его Ольга Сергеевна.
Он только махал рукою. Не грозно махал, а как-то так, что, мол, ``сил
моих нет: отвяжитесь от меня ради Создателя``.
В сумерки он прилег на диване в гостиной и задремал.
-- Тсс! -- командовала по задним комнатам Абрамовна. -- Успокоился
барин, не шумите.
Барин, точно, чуть не успокоился. Когда Ольга Сергеевна пришла со
свечою, чтобы побудить его к чаю, он лежал с открытыми глазами, давал знак
одною рукою и лепетал какой-то совершенно непонятный вздор заплетающимся
языком.
В доме начался ад. Людей разослали за докторами. Ольга Сергеевна то
выла, то обмирала, то целовала мужнины руки, согревая их своим дыханием.
Остальные все зауряд потеряли головы и суетились. По дому только слышалось:
``барина в гостиной паралич ударил``, ``переставляется барин``.
Каждый посланец нашел по доктору, и через час Егора Николаевича,
выдержавшего лошадиное кровопускание, отнесли в его спальню. К полуночи один
доктор заехал еще раз навестить больного; посмотрел на часы, пощупал пульс,
велел аккуратно переменять компрессы на голову и уехал.
Старик тяжело дышал и не смотрел глазами.
С Ольгой Сергеевной в гостиной поминутно делались дурноты; ее обтирали
одеколоном и давали нюхать спирт. Софи ходила скорыми шагами и ломала руки.
К трем часам Бахареву не было лучше, ни крошечки лучше.
Абрамовна вышла из его комнаты с белым салатником, в котором растаял
весь лед, приготовленный для компрессов. Возвращаясь с новым льдом через
гостиную, она подошла к столу и задула догоравшую свечу. Свет был здесь не
нужен. Он только мог мешать крепкому сну Ольги Сергеевны и Софи,
приютившихся в теплых уголках мягкого плюшевого дивана.
Абрамовна опять уселась у изголовья больного и опять принялась за свою
фельдшерскую работу.
Старческая кожа была не довольно чутка к температурным изменениям.
Абрамовна положила один очень холодный компресс, от которого больной
поморщился и, открыв глаза, остановил их на старухе.
-- Что, батюшка? -- прошептала с ласковым участием Абрамовна.
Больной только тяжко дышал.
-- Трудно тебе? -- спросила она, продолжая глядеть в те же глаза через
полчаса. Старик к