-- Нет, не будешь, -- запальчиво крикнула Ольга Сергеевна.
-- Нет, буду, -- спокойно отвечала Лиза.
-- Нет, не будешь, не будешь, не будешь!
-- Отчего это не буду?
-- Оттого, что я этого не хочу, оттого, что я пойду к
генерал-губернатору: я мать, я имею всякое право, хоть бы ты была
генеральша, а я имею право; слово скажу, и тебя выпорют, да, даже выпорют,
выпорют.
-- Полноте срамиться-то, -- говорила Абрамовна Ольге Сергеевне,
которая, забывшись, кричала свои угрозы во все горло по-русски.
-- Я ее в смирительный дом, -- кричала Ольга Сергеевна.
-- Пожалуйста, пожалуйста, -- проговорила шепотом молчавшая во все это
время Лиза.
-- Мне в этом никто не помешает: я мать.
-- Пожалуйста, отправляйте, -- опять шепотом и кивая головою,
проговорила Лиза. У нее, как говорится, голос упал: очень уж все это на нее
подействовало. Старик Бахарев вышел и спросил только:
-- Что такое? что такое?
Ольга Сергеевна застрекотала; он не стал слушать, сейчас же замахал
руками и ушел. Лиза ушла к себе совершенно разбитая нечаянностью всей этой
сцены.
-- Охота тебе так беспокоить maman, -- сказала ей вечером Софи.
-- Оставь, пожалуйста, Сонечка, -- отвечала Лиза.
-- Если ты убьешь мать, то ты будешь виновата.
-- Я, я буду виновата, -- отвечала Лиза.
Проходили сутки за сутками; Лиза не выходила из своей комнаты, и к ней
никто не входил, кроме няни и Полиньки Калистратовой. Няня не читала Лизе
никакой морали; она даже отнеслась в этом случае безразлично к обеим
сторонам, махнув рукою и сказав:
-- Ну вас совсем, срамниц этаких.
Горячая расположенность Абрамовны к Лизе выражалась только в жарких
баталиях с людьми, распространявшими сплетни, что барыня поймала Лизу,
остригла ее и заперла. Абрамовна отстаивала Лизину репутацию даже в глазах
самых ничтожных людей, каковы для нее были дворник, кучер, соседские девушки
и богатыревский поваренок.
-- А то ничего; у нас по Москве в барышнях этого фальшу много бывает; у
нас и в газетах как-то писали, что даже младенца... -- начинал поваренок, но
Абрамовна его сейчас сдерживала:
-- То ваши московские; а мы не московские.
-- Это точно; ну только ничего. В столице всякую сейчас могут обучить,
-- настаивал поваренок и получал от Абрамовны подзатыльник, от которого
старухиной руке было очень больно, а праздной дворне весьма весело.
Полиньке Калистратовой Лиза никаких подробностей не рассказывала, а
сказала только, что у нее дома опять большие неприятности. Полиньке это
происшествие рассказала Бертольди, но она могла рассказать только то, что
произошло до ее ухода, а остального и она никогда не узнала.
Кроме Полиньки Калистратовой, к Лизе допускался еще Юстин Помада, с
которым Лиза в эту пору опять стала несравненно теплее и внимательнее.
Заключение, которому Лиза сама себя подвергла, вообще не было слишком
строго. Не говоря о том, что ее никто не удерживал в этом заключении, к ней
несомненно свободно допустили бы всех, кроме Бертольди; но никто из ее
знакомых не показывался. Маркиза, встретясь с Ольгой Сергеевной у
Богатыревой, очень внимательно расспрашивала ее о Лизе и показала
необыкновенную терпеливость в выслушивании жалостных материнских намеков.
Маркиза вспомнила аристократический такт и разыграла, что
-- Нет, буду, -- спокойно отвечала Лиза.
-- Нет, не будешь, не будешь, не будешь!
-- Отчего это не буду?
-- Оттого, что я этого не хочу, оттого, что я пойду к
генерал-губернатору: я мать, я имею всякое право, хоть бы ты была
генеральша, а я имею право; слово скажу, и тебя выпорют, да, даже выпорют,
выпорют.
-- Полноте срамиться-то, -- говорила Абрамовна Ольге Сергеевне,
которая, забывшись, кричала свои угрозы во все горло по-русски.
-- Я ее в смирительный дом, -- кричала Ольга Сергеевна.
-- Пожалуйста, пожалуйста, -- проговорила шепотом молчавшая во все это
время Лиза.
-- Мне в этом никто не помешает: я мать.
-- Пожалуйста, отправляйте, -- опять шепотом и кивая головою,
проговорила Лиза. У нее, как говорится, голос упал: очень уж все это на нее
подействовало. Старик Бахарев вышел и спросил только:
-- Что такое? что такое?
Ольга Сергеевна застрекотала; он не стал слушать, сейчас же замахал
руками и ушел. Лиза ушла к себе совершенно разбитая нечаянностью всей этой
сцены.
-- Охота тебе так беспокоить maman, -- сказала ей вечером Софи.
-- Оставь, пожалуйста, Сонечка, -- отвечала Лиза.
-- Если ты убьешь мать, то ты будешь виновата.
-- Я, я буду виновата, -- отвечала Лиза.
Проходили сутки за сутками; Лиза не выходила из своей комнаты, и к ней
никто не входил, кроме няни и Полиньки Калистратовой. Няня не читала Лизе
никакой морали; она даже отнеслась в этом случае безразлично к обеим
сторонам, махнув рукою и сказав:
-- Ну вас совсем, срамниц этаких.
Горячая расположенность Абрамовны к Лизе выражалась только в жарких
баталиях с людьми, распространявшими сплетни, что барыня поймала Лизу,
остригла ее и заперла. Абрамовна отстаивала Лизину репутацию даже в глазах
самых ничтожных людей, каковы для нее были дворник, кучер, соседские девушки
и богатыревский поваренок.
-- А то ничего; у нас по Москве в барышнях этого фальшу много бывает; у
нас и в газетах как-то писали, что даже младенца... -- начинал поваренок, но
Абрамовна его сейчас сдерживала:
-- То ваши московские; а мы не московские.
-- Это точно; ну только ничего. В столице всякую сейчас могут обучить,
-- настаивал поваренок и получал от Абрамовны подзатыльник, от которого
старухиной руке было очень больно, а праздной дворне весьма весело.
Полиньке Калистратовой Лиза никаких подробностей не рассказывала, а
сказала только, что у нее дома опять большие неприятности. Полиньке это
происшествие рассказала Бертольди, но она могла рассказать только то, что
произошло до ее ухода, а остального и она никогда не узнала.
Кроме Полиньки Калистратовой, к Лизе допускался еще Юстин Помада, с
которым Лиза в эту пору опять стала несравненно теплее и внимательнее.
Заключение, которому Лиза сама себя подвергла, вообще не было слишком
строго. Не говоря о том, что ее никто не удерживал в этом заключении, к ней
несомненно свободно допустили бы всех, кроме Бертольди; но никто из ее
знакомых не показывался. Маркиза, встретясь с Ольгой Сергеевной у
Богатыревой, очень внимательно расспрашивала ее о Лизе и показала
необыкновенную терпеливость в выслушивании жалостных материнских намеков.
Маркиза вспомнила аристократический такт и разыграла, что