ь?.. В первое же утро после его приезда Полинька так
хорошо пустое вы сердечным ты ему, обмолвясь, заменила.
-- У вас, Розанов, верно, есть здесь романчик? -- шутил над ним
Лобачевский.
-- Ну, с какой стати?
-- Да уж так: вы ведь ни на шаг без жизненных прикрас.
-- А мы лучше о вас поговорим.
-- Да обо мне что говорить.
-- Хорошо вам?
-- Ничего. -- Мне кафедру предлагают.
-- А вы что ж?
-- А я не беру.
-- Это отчего?
-- Что ж в кафедре? На кафедре всякий свое дело делает, а я тут под
рукой институтец заведу. Тут просвещенные монголы мне в этом деле помогают.
-- Это опять о женщинах.
-- Да, опять о них, все о них.
-- У вас нет ли еще места ученице?
-- Это ваш роман?
-- Нет, какой роман!
-- Ну, да это все равно.
Розанов свозил Лобачевского к Полиньке. Полинька получила бумагу,
разрешавшую ей жить где угодно и ограждавшую ее личность от всяких
притязаний человека, который владел правом называться ее мужем. Лобачевскому
Полинька очень понравилась, и он взялся ее пристроить.
-- Это у вас очень приятный роман, -- говорил он Розанову, возвращаясь
от Полиньки.
-- Какой роман, с чего вы берете?
-- Да так уж, сочиняю.
-- Да вы читали ли хоть один роман отроду?
-- Четыре читал.
-- Удивительно; а больше уж не читаете?
-- Нет; все одно во всех повторяется.
-- Как же одно во всех?
-- А так, влюбился да женился; влюбился да застрелился: скучно уж
очень.
-- А страдания?
-- Страдания все от безделья.
Была такая длинная ночь, которую Полинька Калистратова целиком провела,
читая Розанову длинную нотацию, а затем наступило утро, в которое она поила
его кофеем и была необыкновенно тревожна, а затем был часок, когда она его
раструнивала, говоря, что он в Москве снова растает, и, наконец, еще была
одна минута, когда она ему шептала: ``Приезжай скорей, я тебя ждать буду``.
Розанов хорошо ехал и в Москву, только ему неприятно было, когда он
вспоминал, как легко относился к его роману Лобачевский. ``Я вовсе не хочу,
чтоб это была интрижка, я хочу, чтоб это была любовь``, -- решал он
настойчиво.
Москва стояла Москвою. Быстрые повышения в чины и не менее быстрые
разжалования по-прежнему были свойственны углекислому кружочку. Розанов не
мог понять, откуда вдруг взялась к нему крайняя ласка де Бараль. Маркиза
прислала за ним тотчас после его приезда, радостно сжала его руку, заперлась
с ним в кабинет и спросила:
-- Ну что, мой милый, в Петербурге?
-- Ничего, маркиза.
-- Тихо?
-- Не шелохнет.
-- Гааа! И красные молчат?
-- Может быть и говорят, только шепотом.
-- Так там решительно тихо? Гааа! Нет, в этой сторонушке жить дольше
невозможно.
``Да, -- думал доктор, -- в этой сторонушке на каких вздумаешь крыльях
летать, летать просторно, только бывает, что сесть некуда``.
-- Ваш документ, мой милый, отлично сделан. Я его показывала юристам.
-- Напрасно и беспокоились, я его писал, посоветовавшись с юристами, --
отвечал Розанов.
-- Я порешила с вашей женой: я возьму ее с девочкой на антресоли и
буду...
-- Оставьте, пожалуйста, маркиза: я этого не могу равнодушно слушать.
-- Вашей девочке хорошо будет.
-- Ну, тем лучше.
В последнюю ночь, проведенную Розановым в своей московской квартире,
Ольга
хорошо пустое вы сердечным ты ему, обмолвясь, заменила.
-- У вас, Розанов, верно, есть здесь романчик? -- шутил над ним
Лобачевский.
-- Ну, с какой стати?
-- Да уж так: вы ведь ни на шаг без жизненных прикрас.
-- А мы лучше о вас поговорим.
-- Да обо мне что говорить.
-- Хорошо вам?
-- Ничего. -- Мне кафедру предлагают.
-- А вы что ж?
-- А я не беру.
-- Это отчего?
-- Что ж в кафедре? На кафедре всякий свое дело делает, а я тут под
рукой институтец заведу. Тут просвещенные монголы мне в этом деле помогают.
-- Это опять о женщинах.
-- Да, опять о них, все о них.
-- У вас нет ли еще места ученице?
-- Это ваш роман?
-- Нет, какой роман!
-- Ну, да это все равно.
Розанов свозил Лобачевского к Полиньке. Полинька получила бумагу,
разрешавшую ей жить где угодно и ограждавшую ее личность от всяких
притязаний человека, который владел правом называться ее мужем. Лобачевскому
Полинька очень понравилась, и он взялся ее пристроить.
-- Это у вас очень приятный роман, -- говорил он Розанову, возвращаясь
от Полиньки.
-- Какой роман, с чего вы берете?
-- Да так уж, сочиняю.
-- Да вы читали ли хоть один роман отроду?
-- Четыре читал.
-- Удивительно; а больше уж не читаете?
-- Нет; все одно во всех повторяется.
-- Как же одно во всех?
-- А так, влюбился да женился; влюбился да застрелился: скучно уж
очень.
-- А страдания?
-- Страдания все от безделья.
Была такая длинная ночь, которую Полинька Калистратова целиком провела,
читая Розанову длинную нотацию, а затем наступило утро, в которое она поила
его кофеем и была необыкновенно тревожна, а затем был часок, когда она его
раструнивала, говоря, что он в Москве снова растает, и, наконец, еще была
одна минута, когда она ему шептала: ``Приезжай скорей, я тебя ждать буду``.
Розанов хорошо ехал и в Москву, только ему неприятно было, когда он
вспоминал, как легко относился к его роману Лобачевский. ``Я вовсе не хочу,
чтоб это была интрижка, я хочу, чтоб это была любовь``, -- решал он
настойчиво.
Москва стояла Москвою. Быстрые повышения в чины и не менее быстрые
разжалования по-прежнему были свойственны углекислому кружочку. Розанов не
мог понять, откуда вдруг взялась к нему крайняя ласка де Бараль. Маркиза
прислала за ним тотчас после его приезда, радостно сжала его руку, заперлась
с ним в кабинет и спросила:
-- Ну что, мой милый, в Петербурге?
-- Ничего, маркиза.
-- Тихо?
-- Не шелохнет.
-- Гааа! И красные молчат?
-- Может быть и говорят, только шепотом.
-- Так там решительно тихо? Гааа! Нет, в этой сторонушке жить дольше
невозможно.
``Да, -- думал доктор, -- в этой сторонушке на каких вздумаешь крыльях
летать, летать просторно, только бывает, что сесть некуда``.
-- Ваш документ, мой милый, отлично сделан. Я его показывала юристам.
-- Напрасно и беспокоились, я его писал, посоветовавшись с юристами, --
отвечал Розанов.
-- Я порешила с вашей женой: я возьму ее с девочкой на антресоли и
буду...
-- Оставьте, пожалуйста, маркиза: я этого не могу равнодушно слушать.
-- Вашей девочке хорошо будет.
-- Ну, тем лучше.
В последнюю ночь, проведенную Розановым в своей московской квартире,
Ольга