, батюшка, и все возьмут. Я все опишу.
Найдутся такие люди, что опишут, какое вы золото.
Розанов опять ничего не ответил.
Ольге Александровне надоело стоять, и она повернулась, говоря:
-- Я завтра еще покажу эту бумагу маркизе, а от вас всякой подлости
ожидаю.
-- Показывайте хоть черту, -- сказал Розанов и запер за женою дверь на
ключ.
-- Мерзавец! -- послышалось ему из-за двери.
Отбирая бумаги, которые намеревался взять с собою, Розанов вынул из
стола свою диссертацию, посмотрел на нее, прочел несколько страниц и,
вздохнув, положил ее на прежнее место. На эту диссертацию легла лаконическая
печатная программа диспута Лобачевского; потом должен был лечь какой-то
литографированный листок, но доктор, пробежав его, поморщился, разорвал
бумажку в клочки и с негодованием бросил эти кусочки в печку.
``До чего ты, жизнь моя, довела меня, домыкала!`` -- подумал он и,
задвинув столовые ящики, лег уснуть до утра.
Перед отъездом доктору таки выпала нелегкая минутка: с дитятею ему
тяжело было проститься; смущало оно его своими невинными речами.
-- Ты ведь скоро вернешься, папочка?
-- Скоро, дружок мой, -- отвечал доктор.
-- Мне скучно будет без тебя, -- лепетал ребенок.
-- Ну поедем со мной, -- пошутил доктор.
-- Мне будет без мамы скучно.
-- Ну как же быть?
-- Я хочу, что6 вы были вместе. Я и те6я люблю и маму.
-- Люби, мой друг, маму, -- отвечал доктор, поцеловав ребенка и берясь
за свой саквояж.
-- А ты приедешь к нам?
-- Приеду, приеду.
Ольга Александровна не прощалась с мужем. Он ее только спросил:
-- Вы более не сомневаетесь в моем обязательстве?
-- Маркиза покажет его юристам, -- отвечала madame Розанова.
-- А! Это прекрасно, -- отвечал доктор и уехал на железную дорогу в
сопровождении Юстина Помады.
-- Что ж ты думаешь, Дмитрий? -- спросил его дорогою Помада.
-- Ничего я, брат, не думаю, -- отвечал Розанов.
-- Ну, а так-таки?
-- Так-таки ничего и не думаю.
-- Разойдитесь вы, наконец.
-- Мы уже разошлись, -- отвечал Розанов.
-- А как она опять приедет?
-- А ты ее не пускай.
-- А я как ее не пущу?
-- А я как?
-- Ну, и что ж это будет?
-- А черт его знает, что будет.
-- Пропадешь ты, брат, совсем.
-- Ну, это еще старуха надвое ворожила, -- процедил сквозь зубы доктор.
Так они и расстались.
Розанов, выехав из Москвы, сверх всякого ожидания был в таком хорошем
расположении духа всю дорогу до Петербурга, что этого расположения из него
не выколотил даже переезд от Московского вокзала до Калинкина моста, где жил
Лобачевский.
Лобачевского Розанов не застал дома, сложил у него свои вещи и
улетучился.
Проснувшись утром, Лобачевский никак не мог понять, где бы это
запропастился Розанов, а Розанов не мог сказать правды, где он был до утра.
Дела Розанова шли ни хорошо и ни дурно. Мест служебных не было, но
Лобачевский обещал ему хорошую работу в одном из специальных изданий, --
обещал и сделал. Слово Лобачевского имело вес в своем мире. Розанов прямо
становился на полторы тысячи рублей годового заработка, и это ему казалось
очень довольно.
Все это обделалось в три или четыре дня, и Розанов мог бы свободно
возвращаться для окончательного расчета с Москвою, но он медлил. Отчего ж
ему было и не помедлит
Найдутся такие люди, что опишут, какое вы золото.
Розанов опять ничего не ответил.
Ольге Александровне надоело стоять, и она повернулась, говоря:
-- Я завтра еще покажу эту бумагу маркизе, а от вас всякой подлости
ожидаю.
-- Показывайте хоть черту, -- сказал Розанов и запер за женою дверь на
ключ.
-- Мерзавец! -- послышалось ему из-за двери.
Отбирая бумаги, которые намеревался взять с собою, Розанов вынул из
стола свою диссертацию, посмотрел на нее, прочел несколько страниц и,
вздохнув, положил ее на прежнее место. На эту диссертацию легла лаконическая
печатная программа диспута Лобачевского; потом должен был лечь какой-то
литографированный листок, но доктор, пробежав его, поморщился, разорвал
бумажку в клочки и с негодованием бросил эти кусочки в печку.
``До чего ты, жизнь моя, довела меня, домыкала!`` -- подумал он и,
задвинув столовые ящики, лег уснуть до утра.
Перед отъездом доктору таки выпала нелегкая минутка: с дитятею ему
тяжело было проститься; смущало оно его своими невинными речами.
-- Ты ведь скоро вернешься, папочка?
-- Скоро, дружок мой, -- отвечал доктор.
-- Мне скучно будет без тебя, -- лепетал ребенок.
-- Ну поедем со мной, -- пошутил доктор.
-- Мне будет без мамы скучно.
-- Ну как же быть?
-- Я хочу, что6 вы были вместе. Я и те6я люблю и маму.
-- Люби, мой друг, маму, -- отвечал доктор, поцеловав ребенка и берясь
за свой саквояж.
-- А ты приедешь к нам?
-- Приеду, приеду.
Ольга Александровна не прощалась с мужем. Он ее только спросил:
-- Вы более не сомневаетесь в моем обязательстве?
-- Маркиза покажет его юристам, -- отвечала madame Розанова.
-- А! Это прекрасно, -- отвечал доктор и уехал на железную дорогу в
сопровождении Юстина Помады.
-- Что ж ты думаешь, Дмитрий? -- спросил его дорогою Помада.
-- Ничего я, брат, не думаю, -- отвечал Розанов.
-- Ну, а так-таки?
-- Так-таки ничего и не думаю.
-- Разойдитесь вы, наконец.
-- Мы уже разошлись, -- отвечал Розанов.
-- А как она опять приедет?
-- А ты ее не пускай.
-- А я как ее не пущу?
-- А я как?
-- Ну, и что ж это будет?
-- А черт его знает, что будет.
-- Пропадешь ты, брат, совсем.
-- Ну, это еще старуха надвое ворожила, -- процедил сквозь зубы доктор.
Так они и расстались.
Розанов, выехав из Москвы, сверх всякого ожидания был в таком хорошем
расположении духа всю дорогу до Петербурга, что этого расположения из него
не выколотил даже переезд от Московского вокзала до Калинкина моста, где жил
Лобачевский.
Лобачевского Розанов не застал дома, сложил у него свои вещи и
улетучился.
Проснувшись утром, Лобачевский никак не мог понять, где бы это
запропастился Розанов, а Розанов не мог сказать правды, где он был до утра.
Дела Розанова шли ни хорошо и ни дурно. Мест служебных не было, но
Лобачевский обещал ему хорошую работу в одном из специальных изданий, --
обещал и сделал. Слово Лобачевского имело вес в своем мире. Розанов прямо
становился на полторы тысячи рублей годового заработка, и это ему казалось
очень довольно.
Все это обделалось в три или четыре дня, и Розанов мог бы свободно
возвращаться для окончательного расчета с Москвою, но он медлил. Отчего ж
ему было и не помедлит