Александровна два раза приходила в комнату искать зажигательных
спичек. Он видел это и продолжал читать. Перед утром она пришла взять свой
платок, который будто забыла на том диване, где спал Розанов, но он не видал
и не слыхал.
Прошел для Розанова один прелестный зимний месяц в холодном Петербурге,
и он получил письмо, которым жена приглашала его возвратиться в Москву;
прошел другой, и она приглашала его уже только взять от нее хоть ребенка.
-- Ну вот! я была права, -- сказала Полинька.
Розанов поехал и возвратился в Петербург с своей девочкой, а его жена
уехала к отцу. Разлука их была весьма дружеская. Углекислота умаяла Ольгу
Александровну, и, усаживаясь в холодное место дорожного экипажа, она грелась
дружбою, на которую оставил ей право некогда горячо любивший ее муж. О
Полиньке Ольга Александровна ничего не знала.
С Лизою Розанов в последний раз вовсе не видался. Они уж очень
разбились, да к тому же и там шла своя семейная драма, пятый акт которой
читатель увидит в следующей главе.
"Глава двадцать девятая. ПОСЛЕДНЯЯ СЦЕНА ИЗ ПЯТОГО АКТА СЕМЕЙНОЙ ДРАМЫ"
Собственные дела Лизы шли очень худо: всегдашние плохие лады в семье
Бахаревых, по возвращении их в Москву от Богатыревых, сменились сплошным
разладом. Первый повод к этому разладу подала Лиза, не перебиравшаяся из
Богородицкого до самого приезда своей семьи в Москву. Это очень не
понравилось отцу и матери, которые ожидали встретить ее дома. Пошли упреки с
одной стороны, резкие ответы с другой, и кончилось тем, что Лиза, наконец,
объявила желание вовсе не переходить домой и жить отдельно.
-- Убей, убей отца, матушка; заплати ему за его любовь этим! --
говорила Ольга Сергеевна после самой раздирающей сцены по поводу этого
предположения.
Лиза попросила мать перестать, не говорить ничего отцу и в тот же день
переехала в семью. Егор Николаевич ужасно быстро старел; Софи рыхлела; Ольга
Сергеевна ни в чем не изменилась. Только к кошкам прибавила еще левретку.
Однако, несмотря на первую уступчивость Лизы, трудно было надеяться,
что в семье Бахаревых удержится хоть какой-нибудь худой мир, который был бы
лучше доброй ссоры. Так и вышло.
В один прекрасный день в передней Бахаревых показалась Бертольди: она
спросила Лизу, и ее проводили к Лизе.
-- Ma chere! Ma chere! -- позвала Ольга Сергеевна, когда Бертольди
через полчаса вышла в сопровождении Лизы в переднюю.
Бертольди благоразумно не оглянулась и не отозвалась на этот оклик.
-- Я вас зову, madame, -- с провинциальною ядовитостью проговорила
Ольга Сергеевна. -- Госпожа Бертольди!
-- Что-с? -- спросила, глянув через плечо, Бертольди.
-- Я вас прошу не удостоивать нас вашими посещениями.
-- Я вас и не удостоиваю; я была у вашей дочери.
-- Моя дочь пока еще вовсе не полновластная хозяйка в этом доме. В этом
доме я хозяйка и ее мать, -- отвечала Ольга Сергеевна, показывая пальцем на
свою грудь. -- Я хозяйка-с, и прошу вас не бывать здесь, потому что у меня
дочери девушки и мне дорога их репутация.
-- Я не съем ее.
-- Бертольди! я никогда не забуду этого незаслуженного оскорбления,
которое вы из-за меня перенесли сейчас, -- с жаром произнесла Лиза.
-- Я не сержусь на грубость. Прощайте, Лиза; приходите ко мне, --
отвечала Бертольди, выходя в двери.
-- Да, я буду приходить к вам.
спичек. Он видел это и продолжал читать. Перед утром она пришла взять свой
платок, который будто забыла на том диване, где спал Розанов, но он не видал
и не слыхал.
Прошел для Розанова один прелестный зимний месяц в холодном Петербурге,
и он получил письмо, которым жена приглашала его возвратиться в Москву;
прошел другой, и она приглашала его уже только взять от нее хоть ребенка.
-- Ну вот! я была права, -- сказала Полинька.
Розанов поехал и возвратился в Петербург с своей девочкой, а его жена
уехала к отцу. Разлука их была весьма дружеская. Углекислота умаяла Ольгу
Александровну, и, усаживаясь в холодное место дорожного экипажа, она грелась
дружбою, на которую оставил ей право некогда горячо любивший ее муж. О
Полиньке Ольга Александровна ничего не знала.
С Лизою Розанов в последний раз вовсе не видался. Они уж очень
разбились, да к тому же и там шла своя семейная драма, пятый акт которой
читатель увидит в следующей главе.
"Глава двадцать девятая. ПОСЛЕДНЯЯ СЦЕНА ИЗ ПЯТОГО АКТА СЕМЕЙНОЙ ДРАМЫ"
Собственные дела Лизы шли очень худо: всегдашние плохие лады в семье
Бахаревых, по возвращении их в Москву от Богатыревых, сменились сплошным
разладом. Первый повод к этому разладу подала Лиза, не перебиравшаяся из
Богородицкого до самого приезда своей семьи в Москву. Это очень не
понравилось отцу и матери, которые ожидали встретить ее дома. Пошли упреки с
одной стороны, резкие ответы с другой, и кончилось тем, что Лиза, наконец,
объявила желание вовсе не переходить домой и жить отдельно.
-- Убей, убей отца, матушка; заплати ему за его любовь этим! --
говорила Ольга Сергеевна после самой раздирающей сцены по поводу этого
предположения.
Лиза попросила мать перестать, не говорить ничего отцу и в тот же день
переехала в семью. Егор Николаевич ужасно быстро старел; Софи рыхлела; Ольга
Сергеевна ни в чем не изменилась. Только к кошкам прибавила еще левретку.
Однако, несмотря на первую уступчивость Лизы, трудно было надеяться,
что в семье Бахаревых удержится хоть какой-нибудь худой мир, который был бы
лучше доброй ссоры. Так и вышло.
В один прекрасный день в передней Бахаревых показалась Бертольди: она
спросила Лизу, и ее проводили к Лизе.
-- Ma chere! Ma chere! -- позвала Ольга Сергеевна, когда Бертольди
через полчаса вышла в сопровождении Лизы в переднюю.
Бертольди благоразумно не оглянулась и не отозвалась на этот оклик.
-- Я вас зову, madame, -- с провинциальною ядовитостью проговорила
Ольга Сергеевна. -- Госпожа Бертольди!
-- Что-с? -- спросила, глянув через плечо, Бертольди.
-- Я вас прошу не удостоивать нас вашими посещениями.
-- Я вас и не удостоиваю; я была у вашей дочери.
-- Моя дочь пока еще вовсе не полновластная хозяйка в этом доме. В этом
доме я хозяйка и ее мать, -- отвечала Ольга Сергеевна, показывая пальцем на
свою грудь. -- Я хозяйка-с, и прошу вас не бывать здесь, потому что у меня
дочери девушки и мне дорога их репутация.
-- Я не съем ее.
-- Бертольди! я никогда не забуду этого незаслуженного оскорбления,
которое вы из-за меня перенесли сейчас, -- с жаром произнесла Лиза.
-- Я не сержусь на грубость. Прощайте, Лиза; приходите ко мне, --
отвечала Бертольди, выходя в двери.
-- Да, я буду приходить к вам.