жал он радостные восторги встретившей его прислуги; спокойно
повидался с женою, которая сидела за чаем и находилась в тонах; ответил
спокойным поклоном на холодный поклон сидевшей здесь Рогнеды Романовны и,
осведомясь у девушки о здоровье ребенка, прошел в свою комнату.
Целую ночь Розанов не ложился спать. Ольга Александровна слышала, что
муж все шуршал бумагами и часто открывал ящики своего письменного стола. Она
придумала, как встретить каждое слово мужа, который, по ее соображениям,
непременно не нынче, так завтра сдастся и пойдет на мировую; но дни шли за
днями, а такого поползновения со стороны Розанова не обнаруживалось. Он
казался очень озабоченным, но был ровен, спокоен и, по обыкновению, нежен с
ребенком и ласков с прислугою. Ольга Александровна несколько раз пробовала
заводить его, заговаривая с ребенком, какие бывают хорошие мужья и отцы и
какие дурные, причем обыкновенно все дурные были похожи капля в каплю на
Розанова; но Розанов точно не понимал этого и оставался невозмутимо
спокойным.
Через пять или шесть дней после его возвращения одна из углекислых дев,
провожая в Тверь другую углекислую деву, видела, как Розанов провожал в
Петербург какую-то молоденькую даму, и представилось деве, что эта дама,
проходя к вагонам, мимолетно поцеловала Розанова.
На другой день Дмитрий Петрович слушал разговор Ольги Александровны --
какие на свете бывают подлецы и развратники, грубые с женами и нежные с
метресками.
Но и это нимало не вывело Розанова из его спокойного положения. Он
только побледнел немножко при слове метреска: не шло оно к Полиньке
Калистратовой.
А Полинька Калистратова, преследуемая возобновившимися в последнее
время нашествиями своего супруга, уехала в Петербург одна. Розанов всячески
спешил управиться так, чтобы ехать с нею вместе, но не успел, да и сама
Полинька говорила, что этого вовсе не нужно.
-- Очень трогательно будет, -- шутила она за день до своего отъезда. --
Вы прежде успокойте всем, чем можете, жену, да тогда и приезжайте; я вас
буду ждать.
-- Будете ждать? -- спросил ее Розанов.
Полинька как бы не слыхала этого и продолжала укладываться.
Прошла неделя. Розанов получил из Петербурга два письма, а из больницы
отпуск. В этот же день, вечером, он спросил у девушки свой чемоданчик и
начал собственноручно укладываться.
Ольга Александровна часу во втором ночи отворила дверь в его комнату и
сказала:
-- Вы бы позаботились о ребенке.
-- Как прикажете позаботиться? -- спросил ее Розанов, убирая свои
бумаги.
-- Вас ведь правительство заставит о нем заботиться.
-- Да я не отказываюсь и без правительства.
-- Я вашим словам не верю.
-- Ну вот вам бумага.
-- Что это? -- спросила Ольга Александровна, принимая поданный ей мужем
лист.
-- Мое обязательство выдавать вам ежегодное вспоможение.
-- Это мне; а на ребенка?
-- Я вам даю сколько в силах. Вы сами очень хорошо знаете, что я более
не могу.
-- Не пьянствуйте с метресками, так будете в силах дать более.
Розанов промолчал.
-- Вас заставит правительство, -- задорно продолжала Ольга
Александровна.
-- Пусть заставляет.
-- Я знаю закон.
-- Вам же лучше.
-- У вас будут вычитать из жалованья.
-- Пусть вычитают: сто рублей получите.
-- Что сто рублей! Не храбритесь
повидался с женою, которая сидела за чаем и находилась в тонах; ответил
спокойным поклоном на холодный поклон сидевшей здесь Рогнеды Романовны и,
осведомясь у девушки о здоровье ребенка, прошел в свою комнату.
Целую ночь Розанов не ложился спать. Ольга Александровна слышала, что
муж все шуршал бумагами и часто открывал ящики своего письменного стола. Она
придумала, как встретить каждое слово мужа, который, по ее соображениям,
непременно не нынче, так завтра сдастся и пойдет на мировую; но дни шли за
днями, а такого поползновения со стороны Розанова не обнаруживалось. Он
казался очень озабоченным, но был ровен, спокоен и, по обыкновению, нежен с
ребенком и ласков с прислугою. Ольга Александровна несколько раз пробовала
заводить его, заговаривая с ребенком, какие бывают хорошие мужья и отцы и
какие дурные, причем обыкновенно все дурные были похожи капля в каплю на
Розанова; но Розанов точно не понимал этого и оставался невозмутимо
спокойным.
Через пять или шесть дней после его возвращения одна из углекислых дев,
провожая в Тверь другую углекислую деву, видела, как Розанов провожал в
Петербург какую-то молоденькую даму, и представилось деве, что эта дама,
проходя к вагонам, мимолетно поцеловала Розанова.
На другой день Дмитрий Петрович слушал разговор Ольги Александровны --
какие на свете бывают подлецы и развратники, грубые с женами и нежные с
метресками.
Но и это нимало не вывело Розанова из его спокойного положения. Он
только побледнел немножко при слове метреска: не шло оно к Полиньке
Калистратовой.
А Полинька Калистратова, преследуемая возобновившимися в последнее
время нашествиями своего супруга, уехала в Петербург одна. Розанов всячески
спешил управиться так, чтобы ехать с нею вместе, но не успел, да и сама
Полинька говорила, что этого вовсе не нужно.
-- Очень трогательно будет, -- шутила она за день до своего отъезда. --
Вы прежде успокойте всем, чем можете, жену, да тогда и приезжайте; я вас
буду ждать.
-- Будете ждать? -- спросил ее Розанов.
Полинька как бы не слыхала этого и продолжала укладываться.
Прошла неделя. Розанов получил из Петербурга два письма, а из больницы
отпуск. В этот же день, вечером, он спросил у девушки свой чемоданчик и
начал собственноручно укладываться.
Ольга Александровна часу во втором ночи отворила дверь в его комнату и
сказала:
-- Вы бы позаботились о ребенке.
-- Как прикажете позаботиться? -- спросил ее Розанов, убирая свои
бумаги.
-- Вас ведь правительство заставит о нем заботиться.
-- Да я не отказываюсь и без правительства.
-- Я вашим словам не верю.
-- Ну вот вам бумага.
-- Что это? -- спросила Ольга Александровна, принимая поданный ей мужем
лист.
-- Мое обязательство выдавать вам ежегодное вспоможение.
-- Это мне; а на ребенка?
-- Я вам даю сколько в силах. Вы сами очень хорошо знаете, что я более
не могу.
-- Не пьянствуйте с метресками, так будете в силах дать более.
Розанов промолчал.
-- Вас заставит правительство, -- задорно продолжала Ольга
Александровна.
-- Пусть заставляет.
-- Я знаю закон.
-- Вам же лучше.
-- У вас будут вычитать из жалованья.
-- Пусть вычитают: сто рублей получите.
-- Что сто рублей! Не храбритесь