митрий Петрович, --
говорила Полинька. -- Теперь я ясно вижу, что это будет бесконечная глупая
песенка, если вы не устроитесь как-нибудь умнее. Ребенка вам отдадут, в этом
будьте уверены. Некуда им деть его: это ведь дело нелегкое; а жену
обеспечьте: откупитесь, наконец.
Розанов не противоречил.
-- Бог с ними, деньги: спокойны будете, так заработаете; а тосковать
глупо и не о чем.
-- Ах, хорошо вы говорите, Полина Петровна, а все это не так легко,
право. -- Разве к Лобачевскому съездить в Петербург?
-- А что ж? Съездите. Лучше уж вам в Петербурге чего-нибудь искать.
Будем там видаться.
-- Как будем видаться?
-- Так; и я тоже еду на днях в Петербург.
-- А ваши бумаги?
-- Вот для них-то я и поеду.
-- Это вам не поможет.
-- Нет, я знаю; уж бывали примеры. Вот видите, Дмитрий Петрович, я
женщина, и кругом связанная, да не боюсь, а вы трусите.
-- Я слабый человек, никуда не годный.
-- Нет, не то что никуда не годный, а слишком впечатлительный. Вам
нужно отряхнуться, оправиться... да вот таких чудес более не выкидывать.
-- Не говорите, пожалуйста...
-- Да я вас не упрекаю, а советую вам, -- сказала Полинька и стала
надевать шляпку.
-- Тоска ужасная! вот пока вы здесь были, было отлично, а теперь опять.
-- Господи Боже мой! ну будем жить друзьями; ходите ко мне, если мое
присутствие вам так полезно.
-- Да, если бы... вы меня выслушали.
-- Ничего я, Дмитрий Петрович, не буду слушать, -- проговорила
Полинька, краснея и отворачиваясь к зеркалу завязывать шляпку.
Розанов сидел молча.
-- Пока... -- начала Полинька и снова остановилась.
-- Пока что? -- спросил Розанов.
-- Пока вы не устроите вашей жены, до тех пор вы мне не должны ни о чем
говорить ни слова.
-- А тогда? Я и без того готов сделать для нее все, что могу.
-- Да все, все, что вы можете.
-- А тогда? -- опять спросил Розанов.
-- Дмитрий Петрович! Я провела у вас сутки здесь: для вас должно быть
довольно этого в доказательство моей дружбы, чего же вы меня спрашиваете?
Розанов сжал и поцеловал Полинькину руку, а другая его рука тронулась
за ее талию, но Полинька тихо отвела эту руку.
-- Если хотите быть счастливы, то будьте благоразумны -- все зависит от
вас; а теперь дайте мне мой бурнус.
Доктор подал Полиньке бурнус и надел свое пальто. Взявшись за ручку
двери, Полинька остановилась, постояла молча и, обернувшись к Розанову
лицом, тихо сказала:
-- Ну.
Розанов верно понял этот звук и поцеловал Полиньку в розовые губки,
или, лучше сказать, Полинька, не делая никакого движения, сама поцеловала
его своими розовыми губками. Если любовь молоденьких девушек и страстных
женщин бальзаковской поры имеет для своего изображения своих специалистов,
то нельзя не пожалеть, что нет таких же специалистов для описания
своеобычной, причудливой и в своем роде прелестной любви наших разбитых
женщин, доживших до тридцатой весны без сочувствия и радостей. -- А хороша
эта прихотливая любовь, часто начинающаяся тем, чем другая кончается, но тем
не менее любовь нежная и преданная. Если бы на Чистых Прудах знали, что
Розанова поцеловала такая женщина, то даже и там бы не удивлялись резкой
перемене в его поведении.
Розанов даже до сцены с собою не допустил Ольгу Александровну. Ровно и
тепло сдер
говорила Полинька. -- Теперь я ясно вижу, что это будет бесконечная глупая
песенка, если вы не устроитесь как-нибудь умнее. Ребенка вам отдадут, в этом
будьте уверены. Некуда им деть его: это ведь дело нелегкое; а жену
обеспечьте: откупитесь, наконец.
Розанов не противоречил.
-- Бог с ними, деньги: спокойны будете, так заработаете; а тосковать
глупо и не о чем.
-- Ах, хорошо вы говорите, Полина Петровна, а все это не так легко,
право. -- Разве к Лобачевскому съездить в Петербург?
-- А что ж? Съездите. Лучше уж вам в Петербурге чего-нибудь искать.
Будем там видаться.
-- Как будем видаться?
-- Так; и я тоже еду на днях в Петербург.
-- А ваши бумаги?
-- Вот для них-то я и поеду.
-- Это вам не поможет.
-- Нет, я знаю; уж бывали примеры. Вот видите, Дмитрий Петрович, я
женщина, и кругом связанная, да не боюсь, а вы трусите.
-- Я слабый человек, никуда не годный.
-- Нет, не то что никуда не годный, а слишком впечатлительный. Вам
нужно отряхнуться, оправиться... да вот таких чудес более не выкидывать.
-- Не говорите, пожалуйста...
-- Да я вас не упрекаю, а советую вам, -- сказала Полинька и стала
надевать шляпку.
-- Тоска ужасная! вот пока вы здесь были, было отлично, а теперь опять.
-- Господи Боже мой! ну будем жить друзьями; ходите ко мне, если мое
присутствие вам так полезно.
-- Да, если бы... вы меня выслушали.
-- Ничего я, Дмитрий Петрович, не буду слушать, -- проговорила
Полинька, краснея и отворачиваясь к зеркалу завязывать шляпку.
Розанов сидел молча.
-- Пока... -- начала Полинька и снова остановилась.
-- Пока что? -- спросил Розанов.
-- Пока вы не устроите вашей жены, до тех пор вы мне не должны ни о чем
говорить ни слова.
-- А тогда? Я и без того готов сделать для нее все, что могу.
-- Да все, все, что вы можете.
-- А тогда? -- опять спросил Розанов.
-- Дмитрий Петрович! Я провела у вас сутки здесь: для вас должно быть
довольно этого в доказательство моей дружбы, чего же вы меня спрашиваете?
Розанов сжал и поцеловал Полинькину руку, а другая его рука тронулась
за ее талию, но Полинька тихо отвела эту руку.
-- Если хотите быть счастливы, то будьте благоразумны -- все зависит от
вас; а теперь дайте мне мой бурнус.
Доктор подал Полиньке бурнус и надел свое пальто. Взявшись за ручку
двери, Полинька остановилась, постояла молча и, обернувшись к Розанову
лицом, тихо сказала:
-- Ну.
Розанов верно понял этот звук и поцеловал Полиньку в розовые губки,
или, лучше сказать, Полинька, не делая никакого движения, сама поцеловала
его своими розовыми губками. Если любовь молоденьких девушек и страстных
женщин бальзаковской поры имеет для своего изображения своих специалистов,
то нельзя не пожалеть, что нет таких же специалистов для описания
своеобычной, причудливой и в своем роде прелестной любви наших разбитых
женщин, доживших до тридцатой весны без сочувствия и радостей. -- А хороша
эта прихотливая любовь, часто начинающаяся тем, чем другая кончается, но тем
не менее любовь нежная и преданная. Если бы на Чистых Прудах знали, что
Розанова поцеловала такая женщина, то даже и там бы не удивлялись резкой
перемене в его поведении.
Розанов даже до сцены с собою не допустил Ольгу Александровну. Ровно и
тепло сдер