причесанными наперед черными волосами и усами a la Napoleon III.
Голиаф смотрел молодцом, но молодцом тоже темного разбора; это был не
столько тонкий плут и пролаз, сколько беспутник и нахальный шулер, но,
однако, шулер степенью покрупнее своего товарища. Это был, что называется,
шулер воинствующий, шулер способный, сделав подлость, не ускользать, а
обидеться за первое замечание и неотразимо стремиться расшибить мощным
кулачищем всякую личность, которая посмела бы пикнуть не в его пользу. Лицо
голиафа не было лишено даже своего рода благообразности -- благообразности,
напоминающей, например, лицо провинциальных актеров, когда они изображают
``благородных отцов`` в драмах, трагедиях и трагикомедиях. Глядя на него, вы
чувствовали, что он не только трактирный завсегдатель, но и вне трактиров
член известного общества; что он, сокрушив одну-две обобранные им белогубые
рожи, мог не без приятности и не без надежды на успех пройтись между
необъятными кринолинами разрумяненных и подсурмленных дам жирного
Замоскворечья, Рогожской, Таганки и Преображенского кладбища. Вы
чувствовали, что дамы этих краев, узрев этого господина, весьма легко могли
сказать своей или соседской кухарке: ``вот, погляди, Акулинушка, какой
чудесный мужчина ходит. Очень мне такие мужчины ндравятся``.
Розанову показалось, что он когда-то видел эту особу, и действительно
он ее мельком видел один раз на сокольницком гулянье и теперь узнал ее: это
был муж Полиньки Калистратовой.
Розанов от нечего делать стал теперь всматриваться в Калистратова и
старался открыть в нем хоть слабые внешние следы тех достоинств, которыми
этот герой когда-то покорил себе Полиньку или расположил в свою пользу ее
дядей.
Ничего этого в нем не было, и Розанов задумался над странною игрою,
которая происходит при подтасовке пар, соединяемых по воле случая, расчета
или собственных увлечений.
Между шулерами шла беседа.
-- Видишь, -- говорил Калистратов серому, поставив ребром ладонь своей
руки на столе, -- я иду так по тротуару, а она вот так из-за угла выезжает в
карете (Калистратов взял столовый нож и положил его под прямым углом к своей
ладони). Понимаешь?
Серый мотнул утвердительно головою.
-- Лошади вдруг хватили, понимаешь?
Серый опять мотнул головою.
-- У кучера возжа хлоп, перелетела... лошади на дыбы вынеслись. Она
распахнула дверцы и кричит: ``спасите! спасите!``, а карета рррр-рррр из
стороны в сторону. Она все кричит своим голоском: ``спасите!``, а народ
разиня рот стоит. Понимаешь?
Серый еще кивнул.
-- Я сейчас, -- продолжал нараспев Калистратов, -- раз, два, рукою за
дверцу, а она ко мне на руки. Крохотная такая и вся разодетая, как
херувимчик. ``Вы, говорит, мой спаситель; я вам жизнью обязана. Примите,
говорит, от меня это на память``. Видишь, там ее портрет?
-- Вижу, -- отвечал серый, прищуривая глаза и поднося к свече дорогой
браслет с женским портретом.
-- Хороша? -- спросил Калистратов.
-- Худенькая должна быть.
-- Ну, худенькая! тебе все ковриг бы купеческих; те уж надоели, а это
субтиль-жантиль миньеночка: про праздники беречь будем.
Калистратов все врал: он не спасал никакой дамы, и никакая женская
ручка не дарила ему этого браслета, а взял он его сам посредством четверки и
сыпного туза у некоего другого корнета, приобр
Голиаф смотрел молодцом, но молодцом тоже темного разбора; это был не
столько тонкий плут и пролаз, сколько беспутник и нахальный шулер, но,
однако, шулер степенью покрупнее своего товарища. Это был, что называется,
шулер воинствующий, шулер способный, сделав подлость, не ускользать, а
обидеться за первое замечание и неотразимо стремиться расшибить мощным
кулачищем всякую личность, которая посмела бы пикнуть не в его пользу. Лицо
голиафа не было лишено даже своего рода благообразности -- благообразности,
напоминающей, например, лицо провинциальных актеров, когда они изображают
``благородных отцов`` в драмах, трагедиях и трагикомедиях. Глядя на него, вы
чувствовали, что он не только трактирный завсегдатель, но и вне трактиров
член известного общества; что он, сокрушив одну-две обобранные им белогубые
рожи, мог не без приятности и не без надежды на успех пройтись между
необъятными кринолинами разрумяненных и подсурмленных дам жирного
Замоскворечья, Рогожской, Таганки и Преображенского кладбища. Вы
чувствовали, что дамы этих краев, узрев этого господина, весьма легко могли
сказать своей или соседской кухарке: ``вот, погляди, Акулинушка, какой
чудесный мужчина ходит. Очень мне такие мужчины ндравятся``.
Розанову показалось, что он когда-то видел эту особу, и действительно
он ее мельком видел один раз на сокольницком гулянье и теперь узнал ее: это
был муж Полиньки Калистратовой.
Розанов от нечего делать стал теперь всматриваться в Калистратова и
старался открыть в нем хоть слабые внешние следы тех достоинств, которыми
этот герой когда-то покорил себе Полиньку или расположил в свою пользу ее
дядей.
Ничего этого в нем не было, и Розанов задумался над странною игрою,
которая происходит при подтасовке пар, соединяемых по воле случая, расчета
или собственных увлечений.
Между шулерами шла беседа.
-- Видишь, -- говорил Калистратов серому, поставив ребром ладонь своей
руки на столе, -- я иду так по тротуару, а она вот так из-за угла выезжает в
карете (Калистратов взял столовый нож и положил его под прямым углом к своей
ладони). Понимаешь?
Серый мотнул утвердительно головою.
-- Лошади вдруг хватили, понимаешь?
Серый опять мотнул головою.
-- У кучера возжа хлоп, перелетела... лошади на дыбы вынеслись. Она
распахнула дверцы и кричит: ``спасите! спасите!``, а карета рррр-рррр из
стороны в сторону. Она все кричит своим голоском: ``спасите!``, а народ
разиня рот стоит. Понимаешь?
Серый еще кивнул.
-- Я сейчас, -- продолжал нараспев Калистратов, -- раз, два, рукою за
дверцу, а она ко мне на руки. Крохотная такая и вся разодетая, как
херувимчик. ``Вы, говорит, мой спаситель; я вам жизнью обязана. Примите,
говорит, от меня это на память``. Видишь, там ее портрет?
-- Вижу, -- отвечал серый, прищуривая глаза и поднося к свече дорогой
браслет с женским портретом.
-- Хороша? -- спросил Калистратов.
-- Худенькая должна быть.
-- Ну, худенькая! тебе все ковриг бы купеческих; те уж надоели, а это
субтиль-жантиль миньеночка: про праздники беречь будем.
Калистратов все врал: он не спасал никакой дамы, и никакая женская
ручка не дарила ему этого браслета, а взял он его сам посредством четверки и
сыпного туза у некоего другого корнета, приобр