чего хочет; ребенка ни за что не отпускает и
собирается завтра ехать к генерал-губернатору.
-- Чего же к генерал-губернатору?
-- А вот спроси ее.
-- А девочка моя?
-- Спать ее при мне повели: просилась с тобою проститься.
-- Просилась?
-- Да.
-- Господи! что ж это за мука?
В передней послышался звонок.
-- Вот вовремя гости-то, -- сказал Розанов, стараясь принять спокойный
вид.
Вошел Сахаров, веселый, цветущий, с неизменною злорадною улыбкою на
лице, раскланялся Розанову и осведомился о его здоровье. Доктор отвечал
казенною фразою.
-- А я к вам не своей охотою, -- начал весело Сахаров, -- я от
барынь...
-- Ну-с, -- произнес Розанов.
-- Вы, Дмитрий Петрович, оставьте все это: вам о ребенке нечего
беспокоиться.
-- Уж об этом предоставьте знать мне.
-- Ну, как хотите, только его вам не отдадут.
-- Как это не отдадут?
-- Так-таки не отдадут. Для этого завтра будут приняты меры.
-- А вы думаете, я не приму своих мер?
-- Ну, вы свои, а мы -- свои.
-- Вы-то здесь что же такое?
-- Я? я держу правую сторону.
-- Кто ж вас сделал моим судьей?
Сахаров состроил обидную гримасу и отвечал:
-- Я всегда буду заступаться за женщину, которую обижают.
-- Уйдите, однако, от меня, -- проговорил Розанов.
-- Извольте, -- весело отвечал Сахаров и, пожав руку Помаде, вышел.
-- Пойдем ко мне ночевать, -- сказал Помада, чувствуя, что Розанову
особенно тяжел теперь вид его опустевшей квартиры.
Розанов подумал, оделся, и они вышли.
Долго шли они молча; зашли в какой-то трактирчик, попили там чайку, ни
о чем не говоря друг с другом, и вышли.
На дворе был девятый час вечера. Дойдя до Помадиной квартиры, Розанов
остановился и сказал:
-- Нет, я не пойду к тебе.
-- Отчего не пойдешь?
-- Так, я домой пойду.
Сколько Помада ни уговаривал Розанова, тот настоял-таки на своем, и они
расстались.
Помада в это время жил у одной хозяйки с Бертольди и несколькими
студентами, а Розанов вовсе не хотел теперь встречаться ни с кем и тем более
с Бертольди. Простившись с Помадою, он завернул за угол и остановился среди
улицы. Улица, несмотря на ранний час, была совершенно пуста; подслеповатые
московские фонари слабо светились, две цепные собаки хрипло лаяли в
подворотни, да в окна одного большого купеческого дома тихо и безмятежно
смотрели строгие лики окладных образов, ярко освещенных множеством
теплящихся лампад. Розанов пошел зря. Ничего не понимая, дошел он до
Театральной площади и забрел к Барсову.
Заведение уже было пусто; только за одним столиком сидели два человека,
перед которыми стояла водка и ветчина с хреном.
-- Можно чайку? -- спросил Розанов знакомого полового.
-- Еще можно-с, Дмитрий Петрович, -- отвечал половой.
Розанов стал полоскать поданный ему стаканчик и от нечего делать
всматривался в сидящую неподалеку от него пару с ветчиной и водкой.
Один из этих господ был толстый серый человек с маленьким носом и
плутовскими, предательскими глазками: лицо его было бледно, а голова покрыта
желто-серыми клочьями. Вообще это был тип мелкостатейного трактирного шулера
на биллиарде, биксе и в трынке. Собеседник его был голиаф, смуглый, с
быстрыми, чрезвычайно лживыми коричневыми глазами, гладко и довольно
кокетливо
собирается завтра ехать к генерал-губернатору.
-- Чего же к генерал-губернатору?
-- А вот спроси ее.
-- А девочка моя?
-- Спать ее при мне повели: просилась с тобою проститься.
-- Просилась?
-- Да.
-- Господи! что ж это за мука?
В передней послышался звонок.
-- Вот вовремя гости-то, -- сказал Розанов, стараясь принять спокойный
вид.
Вошел Сахаров, веселый, цветущий, с неизменною злорадною улыбкою на
лице, раскланялся Розанову и осведомился о его здоровье. Доктор отвечал
казенною фразою.
-- А я к вам не своей охотою, -- начал весело Сахаров, -- я от
барынь...
-- Ну-с, -- произнес Розанов.
-- Вы, Дмитрий Петрович, оставьте все это: вам о ребенке нечего
беспокоиться.
-- Уж об этом предоставьте знать мне.
-- Ну, как хотите, только его вам не отдадут.
-- Как это не отдадут?
-- Так-таки не отдадут. Для этого завтра будут приняты меры.
-- А вы думаете, я не приму своих мер?
-- Ну, вы свои, а мы -- свои.
-- Вы-то здесь что же такое?
-- Я? я держу правую сторону.
-- Кто ж вас сделал моим судьей?
Сахаров состроил обидную гримасу и отвечал:
-- Я всегда буду заступаться за женщину, которую обижают.
-- Уйдите, однако, от меня, -- проговорил Розанов.
-- Извольте, -- весело отвечал Сахаров и, пожав руку Помаде, вышел.
-- Пойдем ко мне ночевать, -- сказал Помада, чувствуя, что Розанову
особенно тяжел теперь вид его опустевшей квартиры.
Розанов подумал, оделся, и они вышли.
Долго шли они молча; зашли в какой-то трактирчик, попили там чайку, ни
о чем не говоря друг с другом, и вышли.
На дворе был девятый час вечера. Дойдя до Помадиной квартиры, Розанов
остановился и сказал:
-- Нет, я не пойду к тебе.
-- Отчего не пойдешь?
-- Так, я домой пойду.
Сколько Помада ни уговаривал Розанова, тот настоял-таки на своем, и они
расстались.
Помада в это время жил у одной хозяйки с Бертольди и несколькими
студентами, а Розанов вовсе не хотел теперь встречаться ни с кем и тем более
с Бертольди. Простившись с Помадою, он завернул за угол и остановился среди
улицы. Улица, несмотря на ранний час, была совершенно пуста; подслеповатые
московские фонари слабо светились, две цепные собаки хрипло лаяли в
подворотни, да в окна одного большого купеческого дома тихо и безмятежно
смотрели строгие лики окладных образов, ярко освещенных множеством
теплящихся лампад. Розанов пошел зря. Ничего не понимая, дошел он до
Театральной площади и забрел к Барсову.
Заведение уже было пусто; только за одним столиком сидели два человека,
перед которыми стояла водка и ветчина с хреном.
-- Можно чайку? -- спросил Розанов знакомого полового.
-- Еще можно-с, Дмитрий Петрович, -- отвечал половой.
Розанов стал полоскать поданный ему стаканчик и от нечего делать
всматривался в сидящую неподалеку от него пару с ветчиной и водкой.
Один из этих господ был толстый серый человек с маленьким носом и
плутовскими, предательскими глазками: лицо его было бледно, а голова покрыта
желто-серыми клочьями. Вообще это был тип мелкостатейного трактирного шулера
на биллиарде, биксе и в трынке. Собеседник его был голиаф, смуглый, с
быстрыми, чрезвычайно лживыми коричневыми глазами, гладко и довольно
кокетливо