вствовали Розанову и, как умели, старались
его утешить. Главнейшим утешением они ставили то, что Ольга Александровна
испорчена и что ее надо отчитывать. Впрочем, верила порче одна кухарка,
женщина, недавно пришедшая из села; горничная же, девушка, давно обжившаяся
в городе и насмотревшаяся на разные супружеские трагикомедии, только не
спорила об этом при Розанове, но в кухне говорила: ``Точно ее, барыню-то
нашу, надо отчитывать: разложить, хорошенько пороть, да и отчитывать ей:
живи, мол, с мужем, не срамничай, не бегай по чужим дворам. А больше всего,
-- резонировала горничная, -- больше всего мне эти сороки длиннохвостые.
Вместо того чтобы добру научить, они только с толку сбивают. Ух, уж я б их,
буди я теперь на бариновом месте, как бы я их теперича отделала, только любо
б два. Будь это моя жена, сейчас бы на его месте пошла бы и всех
оттрепала.``
Между тем день стал склоняться к вечеру; на столе у Розанова все еще
стоял нетронутый обед, а Розанов, мрачный и задумчивый, ходил по опустевшей
квартире. Наконец и стемнело; горничная подала свечи и еще раз сказала:
-- Да кушайте, барин.
Розанов отказался есть. Горничная убрала со стола и подала самовар.
Розанов не стал пить и чаю. Внутреннее состояние его делалось с минуты на
минуту тревожнее. ``Где они странствуют? Где мычется это несчастное дитя``?
-- раздумывал он, чувствуя, что его оставляет не только внутренняя
твердость, но даже и физические силы.
``И зачем ехала? -- спрашивал он себя. -- Чтобы еще раз согнать меня с
приюта, который достался мне с такими трудами; чтобы и здесь обмарать меня и
наделать скандалов. А дитя? дитя? что оно вынесет из всегда этого``.
-- Вы, Дмитрий Петрович, не убивайтесь, -- говорила ему с участием
горничная, -- с ними ничего не случилось: они здесь-с.
-- Где здесь? -- спросил Розанов.
-- Да известно где: у энтих сорок. Я, как они зажгли, все под окна
смотрела. Там они... и барышня наша там, на полу сидят, с собачкой играют.
-- С собачкой?
-- Да-с, с собачкой с нашей играют. Там гости теперь; вы обождите, да и
подите туда.
-- Нет, Паша, не надо.
-- Отчего? Вот глупости какие! Вы -- супруг, возьмите за ручки, да
домой.
-- Нет, Паша.
-- Гм! Ну записочку напишите.
Розанов подумал, потом встал и написал: ``Перестаньте срамиться. Вас
никто даже не обижает; возвращайтесь. Лучше же все это уладить мирно, с
общего согласия, или по крайней мере отпустите ко мне ребенка``.
Паша проходила с этой записочкой более получаса и возвратилась ни с
чем. Ольга Александровна не дала никакого ответа.
Розанов дал Паше денег и послал ее за Помадой. Это был единственный
человек, на которого Розанов мог положиться и которому не больно было
поверить свое горе. Помада довольно скоро явился с самым живым участием и
готовностью на всякую услугу.
Девушка еще дорогой рассказала ему все, что у них произошло дома.
Помада знал Ольгу Александровну так хорошо, что много о ней ему рассказывать
было нечего.
-- Что ж, брат, делать? -- спросил он Розанова.
-- Сходи ты к ней и попробуй ее обрезонить.
-- Хорошо.
-- Скажи, что я сам без всяких скандалов готов все сделать, только
пусть она не делает срама. О Боже мой! Боже мой!
Помада пошел и через полчаса возвратился, объявив, что она совсем сошла
с ума; сама не знает,
его утешить. Главнейшим утешением они ставили то, что Ольга Александровна
испорчена и что ее надо отчитывать. Впрочем, верила порче одна кухарка,
женщина, недавно пришедшая из села; горничная же, девушка, давно обжившаяся
в городе и насмотревшаяся на разные супружеские трагикомедии, только не
спорила об этом при Розанове, но в кухне говорила: ``Точно ее, барыню-то
нашу, надо отчитывать: разложить, хорошенько пороть, да и отчитывать ей:
живи, мол, с мужем, не срамничай, не бегай по чужим дворам. А больше всего,
-- резонировала горничная, -- больше всего мне эти сороки длиннохвостые.
Вместо того чтобы добру научить, они только с толку сбивают. Ух, уж я б их,
буди я теперь на бариновом месте, как бы я их теперича отделала, только любо
б два. Будь это моя жена, сейчас бы на его месте пошла бы и всех
оттрепала.``
Между тем день стал склоняться к вечеру; на столе у Розанова все еще
стоял нетронутый обед, а Розанов, мрачный и задумчивый, ходил по опустевшей
квартире. Наконец и стемнело; горничная подала свечи и еще раз сказала:
-- Да кушайте, барин.
Розанов отказался есть. Горничная убрала со стола и подала самовар.
Розанов не стал пить и чаю. Внутреннее состояние его делалось с минуты на
минуту тревожнее. ``Где они странствуют? Где мычется это несчастное дитя``?
-- раздумывал он, чувствуя, что его оставляет не только внутренняя
твердость, но даже и физические силы.
``И зачем ехала? -- спрашивал он себя. -- Чтобы еще раз согнать меня с
приюта, который достался мне с такими трудами; чтобы и здесь обмарать меня и
наделать скандалов. А дитя? дитя? что оно вынесет из всегда этого``.
-- Вы, Дмитрий Петрович, не убивайтесь, -- говорила ему с участием
горничная, -- с ними ничего не случилось: они здесь-с.
-- Где здесь? -- спросил Розанов.
-- Да известно где: у энтих сорок. Я, как они зажгли, все под окна
смотрела. Там они... и барышня наша там, на полу сидят, с собачкой играют.
-- С собачкой?
-- Да-с, с собачкой с нашей играют. Там гости теперь; вы обождите, да и
подите туда.
-- Нет, Паша, не надо.
-- Отчего? Вот глупости какие! Вы -- супруг, возьмите за ручки, да
домой.
-- Нет, Паша.
-- Гм! Ну записочку напишите.
Розанов подумал, потом встал и написал: ``Перестаньте срамиться. Вас
никто даже не обижает; возвращайтесь. Лучше же все это уладить мирно, с
общего согласия, или по крайней мере отпустите ко мне ребенка``.
Паша проходила с этой записочкой более получаса и возвратилась ни с
чем. Ольга Александровна не дала никакого ответа.
Розанов дал Паше денег и послал ее за Помадой. Это был единственный
человек, на которого Розанов мог положиться и которому не больно было
поверить свое горе. Помада довольно скоро явился с самым живым участием и
готовностью на всякую услугу.
Девушка еще дорогой рассказала ему все, что у них произошло дома.
Помада знал Ольгу Александровну так хорошо, что много о ней ему рассказывать
было нечего.
-- Что ж, брат, делать? -- спросил он Розанова.
-- Сходи ты к ней и попробуй ее обрезонить.
-- Хорошо.
-- Скажи, что я сам без всяких скандалов готов все сделать, только
пусть она не делает срама. О Боже мой! Боже мой!
Помада пошел и через полчаса возвратился, объявив, что она совсем сошла
с ума; сама не знает,