они до поздней ночи бродили по
Сокольницкому лесу.
В этих ночных беседах ни она, ни он никогда не говорили о своем
будущем, но незаметно для них самих самым тщательным образом рассказали друг
другу свое прошедшее. Перед Розановым все более и более раскрывалась нежная
душа Полиньки, а в Полиньке укреплялось сожаление к доктору.
Дружба и теплота их взаимных отношений все заходили далее и далее.
Часто целые короткие ночи просиживали они на холмике, говоря о своем
прошедшем. О своем будущем они никогда не говорили, потому что они были люди
без будущего.
Темная синева московского неба, истыканная серебряными звездами,
бледнеет, роса засеребрится по сереющей в полумраке травке, потом поползет
редкий седой туман и спокойно поднимается к небу, то ласкаясь на прощанье к
дремлющим березкам, то расчесывая свою редкую бороду о колючие полы сосен; в
стороне отчетисто и звучно застучат зубами лошади, чешущиеся по законам
взаимного вспоможения; гудя пройдет тяжелым шагом убежавший бык, а люди без
будущего все сидят. Розанов сидит, обхватив руками свои колени и уткнув в
них свой подбородок, а Полинька, прислоня к щечке палец и облокотясь рукою
на брошенное на траве розановское пальто.
Так проводили время наши сокольницкие пустынники, как московское небо
стало хмуриться, и в одно прекрасное утро показался снежок. Снежок, конечно,
был пустой, только выпал и сейчас же растаял; но тем не менее он оповестил
дачников, что зима стоит недалеко за Валдайскими горами. Надо было
переезжать в город.
Это обстоятельство очень неприятно напомнило Розанову о том страшном
житье, которое, того и гляди, снова начнется с возвращением жены и
углекислых фей. А Розанову, было, так хорошо стало, жизнь будто еще раз
начиналась после всех досадных тревог и опостылевших сухих споров. Прощались
они с Полинькою самым теплым, самым задушевным образом, даже давали друг
другу советы, как жить в Москве. Розанов возвращался на Чистые Пруды, а
Полинька переезжала в Грузины, к некоей благодетельнице Варваре Алексеевне,
у которой приставали отыскивающие мест гувернантки и бонны.
У Варвары Алексеевны было десять или двенадцать коморочек, весьма
небольших, но довольно чистеньких, сухих, теплых и светлых; да и сама
Варвара Алексеевна была женщина весьма теплая и весьма честная: обращалась с
своими квартирантками весьма ласково, охраняла их от всяких обид; брала с
них по двенадцати рублей со всем: со столом, чаем и квартирой и вдобавок
нередко еще ``обжидала`` деньжонки. Варвару Алексеевну очень любили ее
разбитые и беспомощные жилицы, почти тою же самою любовью, которая очень
надолго остается у некоторых женщин к их бывшим институтским наставницам и
воспитательницам. Полинька ни за что не хотела возвращаться к дяде, не
хотела жить одна или с незнакомыми людьми и возвращалась под крылышко
Варвары Алексеевны, у которой жила она до переезда в Сокольники. В
розановской квартире было все в беспорядке; навороченная мебель стояла
грудами, -- все глядело нехорошо как-то. Но Розанову недолго приходилось
скучать беспорядком и одиночеством. За последними, запоздавшими журавлями
поднялось и потащилось к городам русское дворянство, и в одно подлейшее утро
Ольга Александровна приехала делать порядок в розановской жизни.
В первый день Ольга Александровна по обыкновению был
Сокольницкому лесу.
В этих ночных беседах ни она, ни он никогда не говорили о своем
будущем, но незаметно для них самих самым тщательным образом рассказали друг
другу свое прошедшее. Перед Розановым все более и более раскрывалась нежная
душа Полиньки, а в Полиньке укреплялось сожаление к доктору.
Дружба и теплота их взаимных отношений все заходили далее и далее.
Часто целые короткие ночи просиживали они на холмике, говоря о своем
прошедшем. О своем будущем они никогда не говорили, потому что они были люди
без будущего.
Темная синева московского неба, истыканная серебряными звездами,
бледнеет, роса засеребрится по сереющей в полумраке травке, потом поползет
редкий седой туман и спокойно поднимается к небу, то ласкаясь на прощанье к
дремлющим березкам, то расчесывая свою редкую бороду о колючие полы сосен; в
стороне отчетисто и звучно застучат зубами лошади, чешущиеся по законам
взаимного вспоможения; гудя пройдет тяжелым шагом убежавший бык, а люди без
будущего все сидят. Розанов сидит, обхватив руками свои колени и уткнув в
них свой подбородок, а Полинька, прислоня к щечке палец и облокотясь рукою
на брошенное на траве розановское пальто.
Так проводили время наши сокольницкие пустынники, как московское небо
стало хмуриться, и в одно прекрасное утро показался снежок. Снежок, конечно,
был пустой, только выпал и сейчас же растаял; но тем не менее он оповестил
дачников, что зима стоит недалеко за Валдайскими горами. Надо было
переезжать в город.
Это обстоятельство очень неприятно напомнило Розанову о том страшном
житье, которое, того и гляди, снова начнется с возвращением жены и
углекислых фей. А Розанову, было, так хорошо стало, жизнь будто еще раз
начиналась после всех досадных тревог и опостылевших сухих споров. Прощались
они с Полинькою самым теплым, самым задушевным образом, даже давали друг
другу советы, как жить в Москве. Розанов возвращался на Чистые Пруды, а
Полинька переезжала в Грузины, к некоей благодетельнице Варваре Алексеевне,
у которой приставали отыскивающие мест гувернантки и бонны.
У Варвары Алексеевны было десять или двенадцать коморочек, весьма
небольших, но довольно чистеньких, сухих, теплых и светлых; да и сама
Варвара Алексеевна была женщина весьма теплая и весьма честная: обращалась с
своими квартирантками весьма ласково, охраняла их от всяких обид; брала с
них по двенадцати рублей со всем: со столом, чаем и квартирой и вдобавок
нередко еще ``обжидала`` деньжонки. Варвару Алексеевну очень любили ее
разбитые и беспомощные жилицы, почти тою же самою любовью, которая очень
надолго остается у некоторых женщин к их бывшим институтским наставницам и
воспитательницам. Полинька ни за что не хотела возвращаться к дяде, не
хотела жить одна или с незнакомыми людьми и возвращалась под крылышко
Варвары Алексеевны, у которой жила она до переезда в Сокольники. В
розановской квартире было все в беспорядке; навороченная мебель стояла
грудами, -- все глядело нехорошо как-то. Но Розанову недолго приходилось
скучать беспорядком и одиночеством. За последними, запоздавшими журавлями
поднялось и потащилось к городам русское дворянство, и в одно подлейшее утро
Ольга Александровна приехала делать порядок в розановской жизни.
В первый день Ольга Александровна по обыкновению был