енный блин с голубым околышем, и сейчас же продолжал:
-- взопрел, братец, как лошадь; такой узлище тяжелый, чтоб его черт взял
совсем.
-- Что это у тебя в узле-то?
-- Белье от прачки несу Елизавете Егоровне.
Калистратова засмеялась, а Розанову было досадно.
-- Слуга-личарда верный, -- сказал он Помаде, -- когда ты дело-то
будешь делать?
-- А мне, брат, уж место обещано.
-- Какое ж место?
-- Богатырев меня в сенат определяет.
-- Писателем?
-- Да пока; чудак ты: ведь нельзя же разом.
-- Десять сребреников будешь получать в месяц?
-- Нет, я думаю больше.
-- Хорошо ж твое дело! Прощай, спеши с бельем.
-- Или спать ложатся?
-- Кажется.
-- О черт меня возьми! -- воскликнул Помада и, взвалив на плечо узел,
замаршировал беглым шагом, даже забыв проститься.
Розанов с Калистратовой обернулись и молча смотрели на Помаду, пока
белевшийся на его плече огромный узел с бельем исчез в темноте ночи.
-- Это у него, значит, и на извозчика нету, -- произнесла Полинька.
-- Да нету же, нету.
И Розанов и Калистратова почти ничего не говорили во всю дорогу. Только
у своей калитки Калистратова, пожав руку Розанову, сказала:
-- Вы, Дмитрий Петрович, не огорчайтесь. Я очень жалею, что все это так
вышло; но ведь это не нынче, так завтра должно было непременно случиться.
-- Да я уж привык к таким встрепкам, только досадно подумать, за что
это на мою долю их так много выпадает. Ведь вот всегда так, как видите. Ну
чем я виноват сегодня?
-- Вы сегодня совершенно правы и потому должны быть совсем спокойны.
-- А между тем я же все сиротею и сиротею; даже жизнь иной раз
становится постылой!
-- Не вам одним так, -- отвечала своим разбитым голоском Калистратова,
дружески пожав его руку, и Розанов потянулся по пустым улицам Сокольников на
свою квартиру.
"Глава двадцать седьмая. ОСЕННЯЯ LIEBESFIEBER"
(Любовная лихорадка (нем.))
После разрыва с Лизою Розанову некуда стало ходить, кроме Полиньки
Калистратовой; а лето хотя уже и пришло к концу, но дни стояли прекрасные,
теплые, и дачники еще не собирались в пыльный город. Даже Помада стал
избегать Розанова. На другой день после описанного в предшедшей главе
объяснения он рано прибежал к Розанову, взволнованный, обиженным тоном
выговаривал ему за желание поссорить его с Лизою. Никакого средства не было
урезонить его и доказать, что такое желание вовсе не существовало.
-- На что тебе было говорить обо мне! на что мешать мое имя! хотел сам
ссориться, ну и ссорься, а с какой стати мешать меня! Я очень дорожу ее
вниманием, что тебе мешать меня! Я ведь не маленький, чтобы за меня
заступаться, -- частил Помада и с этих пор начал избегать встреч с
Розановым.
Он не разошелся с Розановым и не разлюбил его, а стал его бояться, и к
тому же в отчуждении от Розанова он полагал заслугу перед своим идолом.
Калистратова навещала Лизу утрами, но гораздо реже, отговариваясь тем, что
вечером ей не с кем ходить. Лиза никогда не спрашивала о Розанове и как рыба
молчала при всяком разговоре, в котором с какой бы то ни было стороны
касались его имени.
Розанов же в первый одинокий вечер опять было развернул свою
диссертацию, но не усидел за столом и пошел к Калистратовой. С того дня он
аккуратно каждый вечер являлся к ней, и
-- взопрел, братец, как лошадь; такой узлище тяжелый, чтоб его черт взял
совсем.
-- Что это у тебя в узле-то?
-- Белье от прачки несу Елизавете Егоровне.
Калистратова засмеялась, а Розанову было досадно.
-- Слуга-личарда верный, -- сказал он Помаде, -- когда ты дело-то
будешь делать?
-- А мне, брат, уж место обещано.
-- Какое ж место?
-- Богатырев меня в сенат определяет.
-- Писателем?
-- Да пока; чудак ты: ведь нельзя же разом.
-- Десять сребреников будешь получать в месяц?
-- Нет, я думаю больше.
-- Хорошо ж твое дело! Прощай, спеши с бельем.
-- Или спать ложатся?
-- Кажется.
-- О черт меня возьми! -- воскликнул Помада и, взвалив на плечо узел,
замаршировал беглым шагом, даже забыв проститься.
Розанов с Калистратовой обернулись и молча смотрели на Помаду, пока
белевшийся на его плече огромный узел с бельем исчез в темноте ночи.
-- Это у него, значит, и на извозчика нету, -- произнесла Полинька.
-- Да нету же, нету.
И Розанов и Калистратова почти ничего не говорили во всю дорогу. Только
у своей калитки Калистратова, пожав руку Розанову, сказала:
-- Вы, Дмитрий Петрович, не огорчайтесь. Я очень жалею, что все это так
вышло; но ведь это не нынче, так завтра должно было непременно случиться.
-- Да я уж привык к таким встрепкам, только досадно подумать, за что
это на мою долю их так много выпадает. Ведь вот всегда так, как видите. Ну
чем я виноват сегодня?
-- Вы сегодня совершенно правы и потому должны быть совсем спокойны.
-- А между тем я же все сиротею и сиротею; даже жизнь иной раз
становится постылой!
-- Не вам одним так, -- отвечала своим разбитым голоском Калистратова,
дружески пожав его руку, и Розанов потянулся по пустым улицам Сокольников на
свою квартиру.
"Глава двадцать седьмая. ОСЕННЯЯ LIEBESFIEBER"
(Любовная лихорадка (нем.))
После разрыва с Лизою Розанову некуда стало ходить, кроме Полиньки
Калистратовой; а лето хотя уже и пришло к концу, но дни стояли прекрасные,
теплые, и дачники еще не собирались в пыльный город. Даже Помада стал
избегать Розанова. На другой день после описанного в предшедшей главе
объяснения он рано прибежал к Розанову, взволнованный, обиженным тоном
выговаривал ему за желание поссорить его с Лизою. Никакого средства не было
урезонить его и доказать, что такое желание вовсе не существовало.
-- На что тебе было говорить обо мне! на что мешать мое имя! хотел сам
ссориться, ну и ссорься, а с какой стати мешать меня! Я очень дорожу ее
вниманием, что тебе мешать меня! Я ведь не маленький, чтобы за меня
заступаться, -- частил Помада и с этих пор начал избегать встреч с
Розановым.
Он не разошелся с Розановым и не разлюбил его, а стал его бояться, и к
тому же в отчуждении от Розанова он полагал заслугу перед своим идолом.
Калистратова навещала Лизу утрами, но гораздо реже, отговариваясь тем, что
вечером ей не с кем ходить. Лиза никогда не спрашивала о Розанове и как рыба
молчала при всяком разговоре, в котором с какой бы то ни было стороны
касались его имени.
Розанов же в первый одинокий вечер опять было развернул свою
диссертацию, но не усидел за столом и пошел к Калистратовой. С того дня он
аккуратно каждый вечер являлся к ней, и