омяните мое слово, проснется общественное сознание, очнутся некоторые
из них самих, и не будет для них на русской земле людей, поганее этих
Красиных; не будет ни одного из них, самими ими неразоблаченного и
незаплеванного. Это не то увлечение, которое недавно прошло и которому
редкий-редкий не поддавался, это даже не фанатизм; такой фанатизм вот может
проявляться в вас, в других честных людях, а это просто игра человеческою
глупостью и страстями, это эксплоатация людей, легко увлекающихся. Погодите:
теперь они легко вербуют оттого, что люди еще гонятся за именем либерала, а
вот они окажут отечеству иную услугу. Они устраивают так, что порядочный
человек станет стыдиться названия русского либерала. Да-с, Лизавета
Егоровна, стыдиться станут, и это устроят они, а не ретрограды, не
рутинисты. Вы думаете, это что-нибудь новое? Ведь все это уж старо. В 1802
году деды наши читали ``Естественный Закон`` из сочинений господина
Вольтера. Помилуйте, да и в наше университетское время тоже было стремление
к радикализму; все мы более или менее были радикалы, и многие до сих пор ими
остаются.
-- Не вы ли, например? -- спросила Бертольди.
-- Я, например, да-с.
-- А что же вы сделали? женились и скверно жили с женою?
-- Да-с. Мы довели общество до того, что оно, ненавидя нас, все-таки
начинало нас уважать и за нас пока еще нынче церемонится с вами, а вы его
избавите и от этой церемонности.
-- И лучше, -- начистоту.
-- Ну, увидим.
-- Не думаете ли вы, что мы вашего общества побоимся.
-- Да кто вы? Кто это вы? Много ли вас-то? Вас и пугать не станут, --
сами попрячетесь, как мыши. Силачи какие! Вы посмотрите, ведь на это не надо
ни воли, ни знаний, ни смелости; на это даже, я думаю, Белоярцев, и тот
пойдет.
-- Еще бы? да он наш. Что ж вы так рассуждаете о Белоярцеве?
-- Милосердный Боже! и ты это видишь и терпишь! И Белоярцев во
либералах! Еда и Саул во пророцех! -- Лизавета Егоровна! Да я готов вас на
коленях умолять, осмотритесь вы, прогоните вы от себя эту сволочь.
-- Вы забыли, что отсюда прогоняют вас? -- с презрительною улыбкой
сказала Бертольди.
Лиза хранила мертвое молчание.
-- Да, я это действительно забыл, -- произнес Розанов и, поклонившись
Лизе, пошел за двери.
-- Подождите же меня, Дмитрий Петрович, -- крикнула ему в окно
Калистратова и, простясь с Лизой и Бертольди, тоже вышла вслед за Розановым.
Лиза все сидела и молча смотрела на пол.
-- Какая свиньища, однако же, этот Розанов: его тоже непременно нужно
будет похерить, -- проговорила Бертольди, сделал несколько концов по
комнате.
-- Все очень хороши в своем роде, -- тихо ответила Лиза и, перейдя на
диван, прислонилась к подушке и завела веки.
На дворе отходил густой и необыкновенно теплый вечер, и надвигалась
столь же теплая ночь. Розанов с Калистратовой, отойдя с полверсты, встретили
Помаду. Он шел с большим узлом на плече и с палкой. Можно было догадаться,
что Помада очень весел, потому что он задувал вразлад:
Nos habeeeebit huuuumus.
Nos habeeebit huumus (Нас примет земля (лат.)).
-- Помада! -- окликнул его доктор.
-- Э! -- отозвался Помада и соскочил с высокой окраины дорожки, которою
шел.
-- Откуда?
-- Из разных мест, братец; здравствуйте, Полина Петровна, -- добавил
он, снимая свой неизм
из них самих, и не будет для них на русской земле людей, поганее этих
Красиных; не будет ни одного из них, самими ими неразоблаченного и
незаплеванного. Это не то увлечение, которое недавно прошло и которому
редкий-редкий не поддавался, это даже не фанатизм; такой фанатизм вот может
проявляться в вас, в других честных людях, а это просто игра человеческою
глупостью и страстями, это эксплоатация людей, легко увлекающихся. Погодите:
теперь они легко вербуют оттого, что люди еще гонятся за именем либерала, а
вот они окажут отечеству иную услугу. Они устраивают так, что порядочный
человек станет стыдиться названия русского либерала. Да-с, Лизавета
Егоровна, стыдиться станут, и это устроят они, а не ретрограды, не
рутинисты. Вы думаете, это что-нибудь новое? Ведь все это уж старо. В 1802
году деды наши читали ``Естественный Закон`` из сочинений господина
Вольтера. Помилуйте, да и в наше университетское время тоже было стремление
к радикализму; все мы более или менее были радикалы, и многие до сих пор ими
остаются.
-- Не вы ли, например? -- спросила Бертольди.
-- Я, например, да-с.
-- А что же вы сделали? женились и скверно жили с женою?
-- Да-с. Мы довели общество до того, что оно, ненавидя нас, все-таки
начинало нас уважать и за нас пока еще нынче церемонится с вами, а вы его
избавите и от этой церемонности.
-- И лучше, -- начистоту.
-- Ну, увидим.
-- Не думаете ли вы, что мы вашего общества побоимся.
-- Да кто вы? Кто это вы? Много ли вас-то? Вас и пугать не станут, --
сами попрячетесь, как мыши. Силачи какие! Вы посмотрите, ведь на это не надо
ни воли, ни знаний, ни смелости; на это даже, я думаю, Белоярцев, и тот
пойдет.
-- Еще бы? да он наш. Что ж вы так рассуждаете о Белоярцеве?
-- Милосердный Боже! и ты это видишь и терпишь! И Белоярцев во
либералах! Еда и Саул во пророцех! -- Лизавета Егоровна! Да я готов вас на
коленях умолять, осмотритесь вы, прогоните вы от себя эту сволочь.
-- Вы забыли, что отсюда прогоняют вас? -- с презрительною улыбкой
сказала Бертольди.
Лиза хранила мертвое молчание.
-- Да, я это действительно забыл, -- произнес Розанов и, поклонившись
Лизе, пошел за двери.
-- Подождите же меня, Дмитрий Петрович, -- крикнула ему в окно
Калистратова и, простясь с Лизой и Бертольди, тоже вышла вслед за Розановым.
Лиза все сидела и молча смотрела на пол.
-- Какая свиньища, однако же, этот Розанов: его тоже непременно нужно
будет похерить, -- проговорила Бертольди, сделал несколько концов по
комнате.
-- Все очень хороши в своем роде, -- тихо ответила Лиза и, перейдя на
диван, прислонилась к подушке и завела веки.
На дворе отходил густой и необыкновенно теплый вечер, и надвигалась
столь же теплая ночь. Розанов с Калистратовой, отойдя с полверсты, встретили
Помаду. Он шел с большим узлом на плече и с палкой. Можно было догадаться,
что Помада очень весел, потому что он задувал вразлад:
Nos habeeeebit huuuumus.
Nos habeeebit huumus (Нас примет земля (лат.)).
-- Помада! -- окликнул его доктор.
-- Э! -- отозвался Помада и соскочил с высокой окраины дорожки, которою
шел.
-- Откуда?
-- Из разных мест, братец; здравствуйте, Полина Петровна, -- добавил
он, снимая свой неизм