- Я говорю о Помаде.
-- Что это такое? что такое о Помаде?
-- Я говорю о Помаде, которого вы губите, вместо того чтобы быть ему
полезною.
-- Как вы смеете говорить мне это!
-- Смею-с, смею, Лизавета Егоровна, потому что вы поступаете с ним
жестоко, бесчеловечно, гадко. Вы ничего, таки ровно ничего для него не
сделали; скажу еще раз: вы его погубили.
-- Дмитрий Петрович!
-- Ничего-с, положено быть откровенными. Помада...
-- Помада никогда ничего не делал всю свою жизнь.
-- Ну, как это сказать, было же время, что он учился и отлично учился,
а это он уж после опустился и ошалел.
-- Не я, надеюсь, в этом виновата.
-- В этом не вы виноваты, а в том, что он совсем потерял голову теперь,
-- виноваты вы. Вы видели, что он влюбляется в вас, и держали его возле
себя, позволяли ему еще более и более к вам привязываться. Я вас и в этом
еще строго не осуждаю: этому способствовали и обстоятельства и его
привязчивая натура; но вы должны были по крайней мере оценить эту
преданность, а вы ее не оценили: вы только были с ним презрительно холодны.
Вы могли, очень легко могли употребить его привязанность в его пользу,
пробудить в нем вашим влиянием деятельность, гордость, энергию, -- вы этого
не сделали. Вы могли не любить его, если он вам не нравится, но вы должны
были заплатить этому бедняку за все, что он вам отдал, самою теплою дружбою
и вниманием. Он ведь не дурак, он даже, может быть, поумнее многих умников;
он бы не полез на стену и удовольствовался бы вашей дружбой, он бы вас
слушался, и вы бы смогли сделать из него человека, а вы что из него делаете?
За посудой его посылаете; гоняете к прачке и равнодушно смеетесь над тем,
что он ничего не делает и живет как птица небесная, только для того, чтобы
служить вам?
-- Это говорит в вас злоба, -- заметила Бертольди.
-- Какая злоба?
-- Хотите выйти отсюда героем, защитником угнетенных и обиженных.
-- Отчего вы не говорили мне прежде? -- спросила Лиза.
-- Стеснялся; не хотел вас смущать; ждал, что вы сжалитесь над ним; а
теперь, когда мы с вами расстаемся, я вам это высказываю.
-- Потрудитесь, пожалуйста, уж образумить и вашего Помаду.
-- Какой же он мой? Он более ваш, чем мой.
-- А мне до него с этих пор нет дела: я попрошу его оставить меня и
делать, что ему там нужно и полезно.
-- Вот и прекрасно: этого только недоставало. Вот ваша и гуманность: с
рук долой -- и кончено.
-- Да чего же вы, наконец, от меня хотите? -- запальчиво крикнула Лиза.
-- Хочу? Ничего я от вас не хочу, а желаю, чтобы необъятная ширь ваших
стремлений не мешала вам, любя человечество, жалеть людей, которые вас
окружают, и быть к ним поснисходительнее. Пока мы не будем считать для себя
обязательным участие к каждому человеку, до тех пор все эти гуманные теории
-- вздор, ахинея и ложь, только вредящая делу. Вы вон Красина-то за человека
считаете, а Красин сто раз хуже Арапова, хуже Зарницына, хуже всех. Вас
отуманивает ваша горячая натура и честные стремления, и вы не видите, кого
вы принимаете за людей. Это трусы, которым хочется прослыть деятелями и
которые выдумали играть безопасную для себя комедию, расславляя, что это
какое-то политическое дело. Отлично! За это в Сибирь не сошлют и даже под
арест не посадят; а между тем некоторое время мы этак порисуемся. Но зато,
вот п
-- Что это такое? что такое о Помаде?
-- Я говорю о Помаде, которого вы губите, вместо того чтобы быть ему
полезною.
-- Как вы смеете говорить мне это!
-- Смею-с, смею, Лизавета Егоровна, потому что вы поступаете с ним
жестоко, бесчеловечно, гадко. Вы ничего, таки ровно ничего для него не
сделали; скажу еще раз: вы его погубили.
-- Дмитрий Петрович!
-- Ничего-с, положено быть откровенными. Помада...
-- Помада никогда ничего не делал всю свою жизнь.
-- Ну, как это сказать, было же время, что он учился и отлично учился,
а это он уж после опустился и ошалел.
-- Не я, надеюсь, в этом виновата.
-- В этом не вы виноваты, а в том, что он совсем потерял голову теперь,
-- виноваты вы. Вы видели, что он влюбляется в вас, и держали его возле
себя, позволяли ему еще более и более к вам привязываться. Я вас и в этом
еще строго не осуждаю: этому способствовали и обстоятельства и его
привязчивая натура; но вы должны были по крайней мере оценить эту
преданность, а вы ее не оценили: вы только были с ним презрительно холодны.
Вы могли, очень легко могли употребить его привязанность в его пользу,
пробудить в нем вашим влиянием деятельность, гордость, энергию, -- вы этого
не сделали. Вы могли не любить его, если он вам не нравится, но вы должны
были заплатить этому бедняку за все, что он вам отдал, самою теплою дружбою
и вниманием. Он ведь не дурак, он даже, может быть, поумнее многих умников;
он бы не полез на стену и удовольствовался бы вашей дружбой, он бы вас
слушался, и вы бы смогли сделать из него человека, а вы что из него делаете?
За посудой его посылаете; гоняете к прачке и равнодушно смеетесь над тем,
что он ничего не делает и живет как птица небесная, только для того, чтобы
служить вам?
-- Это говорит в вас злоба, -- заметила Бертольди.
-- Какая злоба?
-- Хотите выйти отсюда героем, защитником угнетенных и обиженных.
-- Отчего вы не говорили мне прежде? -- спросила Лиза.
-- Стеснялся; не хотел вас смущать; ждал, что вы сжалитесь над ним; а
теперь, когда мы с вами расстаемся, я вам это высказываю.
-- Потрудитесь, пожалуйста, уж образумить и вашего Помаду.
-- Какой же он мой? Он более ваш, чем мой.
-- А мне до него с этих пор нет дела: я попрошу его оставить меня и
делать, что ему там нужно и полезно.
-- Вот и прекрасно: этого только недоставало. Вот ваша и гуманность: с
рук долой -- и кончено.
-- Да чего же вы, наконец, от меня хотите? -- запальчиво крикнула Лиза.
-- Хочу? Ничего я от вас не хочу, а желаю, чтобы необъятная ширь ваших
стремлений не мешала вам, любя человечество, жалеть людей, которые вас
окружают, и быть к ним поснисходительнее. Пока мы не будем считать для себя
обязательным участие к каждому человеку, до тех пор все эти гуманные теории
-- вздор, ахинея и ложь, только вредящая делу. Вы вон Красина-то за человека
считаете, а Красин сто раз хуже Арапова, хуже Зарницына, хуже всех. Вас
отуманивает ваша горячая натура и честные стремления, и вы не видите, кого
вы принимаете за людей. Это трусы, которым хочется прослыть деятелями и
которые выдумали играть безопасную для себя комедию, расславляя, что это
какое-то политическое дело. Отлично! За это в Сибирь не сошлют и даже под
арест не посадят; а между тем некоторое время мы этак порисуемся. Но зато,
вот п